«Я читала ваше последнее письмо к вашему другу (Павлу), — отвечала ему сама Нелидова, — и видела, как вы удивлены поступком, в котором нет ничего не совместного с тою привязанностью и глубокой благодарностью, которые я питаю к вашему другу, и которых ни разлука, ни время не могут ослабить… Я вас прошу, однако, принять в соображение, что согласно с моим постоянным образом мыслей и моим постоянным желанием окончить свои дни в том мирном убежище, где я получила воспитание, — я не могла найти более удобного момента, чтобы привести свой план в исполнение, как тот, в котором я вижу единственного человека, привязывающего меня к моему месту, в спокойном состоянии, после того, как он, так сказать, принудил других признать, что он думал только о их счастии и спокойствии, так что они не могут уже заподозрить его мотивов или сомневаться в его принципах. Впрочем, мой дорогой князь, присутствие такой мало полезной подруги, как я, важно ни для кого. Я слишком хорошо себя знаю, чтобы не чувствовать, как мало я значу во всех отношениях. Мои друзья могут придавать мне некоторую цену лишь вследствие искренности моих чувств к ним»[55].

В дальнейших письмах своих к Куракину Нелидова делается, однако, более откровенною и находит новые, неожиданные причины жалеть о неудаче своей попытки удалиться от двора: она замечает, что характер великого князя с каждым днем становится хуже, и что постоянная борьба с его раздражительностью ей становится не под силу. «Различные сцены, которые происходят у меня пред глазами, — писала она, — для меня так непонятны, что я вижу, что сердце этого человека — лабиринт для меня. Я не сделаю ничего, чем бы я боялась скомпрометировать своих друзей, но я решилась, и даю в том клятву пред Богом, сделать вторую попытку удалиться от двора»[56]. В начале 1793 года, Павел, по неизвестной причине, как оказалось потом, под влиянием «Ивана», то есть Кутайсова[57], разгневался на своего «тридцатилетнего друга», то есть Александра Борисовича Куракина, приехавшего из своего имения на короткое время в Петербург, выставляя предлогом, что он не представился ему тотчас по приезде. Усилия Нелидовой помирить друзей, которые, вместе с тем, были и ее друзьями, оставались безуспешны, и Мария Феодоровна имела право писать Плещееву в это время: «Скажите, мой добрый Плещеев, что такое происходит? Я вижу только печальные лица. Маленькая (то-есть Нелидова), имеет скорбный вид и в дурном настроении духа; супруг мой также сумрачен, и таким он является даже по отношению ко мне. Я замечаю, что есть нечто, что волнует его внутренне. Он часто спорит с маленькой; все это наводит такое стеснение и уныние на наше общество, что никто не открывает рта. Я предполагаю, что великого князя что-то мучит, но не сумела определить, что именно; сознаюсь, что это очень беспокоит меня, хотя я и стараюсь сохранить спокойный вид. Мне кажется, что Куракин на дурном счету; в конце концов, мы уже не видим счастливых»[58]. С своей стороны Нелидова писала тогда Куракину: «Ваше сердце не может быть более растерзано, чем мое. Я готова отказаться от всего, я не сумела проявить умеренности, которой обстоятельства, быть может, требовали от меня по отношению к характеру, столь живому и впечатлительному, как его (то-есть Павла)… Сердце мое возмущается, когда я представлю себе, что происходит в душе его… Уже давно я стараюсь уничтожить в сердце моем все то, что заставляет меня входить в его интересы[59] … Но вы, дорогой князь, будьте к нему снисходительны, окажите хладнокровие, которого не было у меня, которого, быть может, я не должна была даже сохранять. Дело в том, что он не отдал себе отчета в чувствах, которые породил в нем вид небрежности по отношению к нему с вашей стороны после восьмилетнего отсутствия вашего. Покажите себя, дорогой князь, великодушнее, чем другие… Ваша благородная снисходительность и мягкость заставят почувствовать свои ошибки душу, которая не лишена вовсе доброты и доступна угрызениям совести… Всем известна его привязанность к вам, знают, что он умеет беречь тех, которые для него дороги. Увы, все думают что он меня любит, и в то же время все видят, что, он поступает со мной так же, как вчера с вами. Это должно, по крайней мере, успокоить вас по отношению к мнению, которое могли бы составить себе свидетели происшедшей сцены»[60]. Кончилось дело тем, что Куракин написал Павлу письмо, составленное Нелидовой, в котором умолял его сохранить к нему дружбу, которая продолжалась уже 30 лет. Замечательно, что уже в этом случае обращались к услугам «Ивана», то-есть Кутайсова. «Кутайсов только что пришел ко мне, — писала Куракину Нелидова, — и я спрашивала у него объяснений о вашем деле. Он сказал мне, что, прочитавши ваше письмо, он (то-есть Павел) был тронут и приказал сказать вашему слуге, чтобы он передал вам, чтобы вы хорошо спали и провели ночь спокойно»… «Не думайте больше о своем отъезде, — прибавляла Нелидова, — это было бы хуже всего при данных обстоятельствах»[61].

Сама Нелидова, однако, не выдержала пытки своего положения при дворе и в сентябре 1793 года исполнила свою клятву — добилась у императрицы увольнения от придворной должности с дозволением поселиться в Смольном монастыре, убедив на этот раз и великого князя подчиниться своему решению. Нелидова с понятным облегчением оставляла двор, где, по ее признанию, «она испытала гораздо более печали, чем радостей». «Друг наш (Павел), — писала она Куракину, — я не могу отрицать этого, был чрезвычайно взволнован и огорчен моим поступком и особенно его успехом в более сильной степени, чем я желала бы видеть это; но это для него случай показать ту твердость, в которой он будет иметь надобность при обстоятельствах, гораздо более важных, и я надеюсь, что и в настоящее время он ее выкажет: теперь он несравненно спокойнее. Я не могу еще определить время окончательного своего отъезда, потому что друг наш требует, чтобы это время года (осень) я провела вместе с ним; он желал бы, чтобы так же точно поступала я каждое лето, а зимою каждый вечер у него ужинала. Хотя я уже получила некоторые уступки по этим двум пунктам, я, однако, не посмела и не захотела, в виду наступления празднеств, в течение которых я желала бы видеть его ясным и спокойным, — выразить ему свой образ мыслей о дальнейшем своем поведении, как мало я рассчитываю следовать его приглашению; пусть он думает, что я с ним согласна, и пусть в этом смысле истолкует мое молчание. Завтра великая княгиня представит меня ее величеству, чтобы благодарить ее за изъявленную мне милость и за приданое (la dot)[62], которое мне уже прислали сегодня вечером, но которого я не могла принять, будучи на вечернем собрании. Приданое это состоит, я думаю, из 4000 рублей. Великая княгиня также дает мне приданое в 6000 рублей вместе с ежегодной пенсией в 600 рублей: это больше, чем я могу желать. Но так как нет добра без худа, то и независимость, которой я успела добиться, не свободна будет от уз признательности, а между тем, Богу известно, как я была бы признательна всем, если бы не была обязана питать это чувство по отношению к кому-либо. Надежда, которую я таила в этом отношении в своем сердце, таким образом обманута, и в особенности я недовольна тем, что великая княгиня сделала для меня то, что не было бы уделом другой (фрейлины). Какое бы удовольствие я чувствовала тогда! Что касается нашего друга, то я очень беспокоюсь, но это совсем по другому чувству: я знаю, что у него мало средств. Он не объяснял своих намерений, но то, что вырвалось у него, дает мне достаточно понять, что я буду одним из тех лиц, на которых он уже проявлял свою щедрость, и мое сердце сжимается при мысли, что его душе доставит удовольствие то именно, что мучит мою душу. Я уже объясняла ему самым почтительным образом, как мало нужды у меня в его щедрости, особенно при том увольнении, которое я избрала для себя и на которое я имела счастие получить разрешение. Вам, дорогой князь, не трудно будет понять, как отрадно было бы для меня не быть в тягость его кошельку, хотя я ни на минуту не сомневаюсь в его сердце. Вот почти полное изложение всех моих здешних огорчений в настоящее время; что касается до удовольствий, то они заключаются в надежде быть счастливою и спокойною, не возмущая счастия и спокойствия других. Сохраните, дорогой князь, свою столь чистую привязанности к нашему другу, и мое сердце всегда будет радоваться при мысли, что такой достойный человек останется ему верен при всяком испытании… Я надеюсь на это и со слезами молю об этом Всевышнего для счастия нашего друга, потому что только в подобных вам людях найдет он свое счастие и покой (sic). Он искренно вас любит и требует от вас, быть может, только больше того, что вы можете исполнить, т. е. чтобы чаш образ жизни более согласовался с его жизнью. Вы увидите это, если вы сможете сделать усилие над самим собою и оправдать таким образом часть надежд, которые я питаю для вас обоих. Что касается до моей жизни в Смольном, то у вас ложные в этом отношении представления. Я найду себе тысячу радостей в жизни с людьми, которые меня воспитали, которых я бесконечно уважаю и чувства которых ко мне никогда ничто не могло изменить. Если не могу иметь счастия думать, m-me Делафон проживет довольно долго, чтобы сделать меня на долгое время счастливою в этом заведении, то я по крайней мере питаю надежду, что меня переживут некоторые из дам этого чрезвычайно приятного общества, которые были моими воспитательницами и моими друзьями прежде выпуска моего из монастыря, который представляется вам гадким и скучным местом. Вы забываете, что, благодаря доброте нашего друга, у меня прекрасная библиотека, у меня моя арфа, мои карандаши — все предметы, которые так хорошо служили мне к развлечению в моменты, когда мне приходилось страдать. Я воспользуюсь там еще совершенно новым для меня удовольствием — видеть вырастающими на моих глазах юных моих родственниц, успехи которых каждую минуту будут напоминать мне благодеяние нашего друга, вносящего плату за одну из них. Я не буду так недовольна, как вы думаете, порвав несколько связь с светом, который не умел или скорее не хотел отдать мне справедливость. Я оценила уже, чего он стоит, и мое сердце уже научилось не ставить своего счастья в зависимость от его суждений. Мне хорошо известно, что и при настоящем случае я не избегну его злобы и толков, большею частью развращенных (depraves), но я не хочу даже знать их. Я чувствую себя настолько выше их, что всего менее интересуюсь ими»[63].

Эти прелестные по чистосердечию и невинности строки Нелидовой невольно напоминают нам ту же восторженную смольнянку, которая 17 лет прежде вышла из своего монастыря с глубоким сознанием своих обязанностей пред Богом и пред людьми, с высоко развитым чувством собственного достоинства, умением и потребностью жить в самой себе. Правда, Нелидовой было уже 35 лет, — возраст, для женщины весьма серьезный, но время не могло изгладить в ее душе тихих, счастливых для нее воспоминаний детства, манивших ее по-прежнему непосредственностью чувства, свежестью впечатлений. Вместе с тем, у Нелидовой, при всем ее уме, развитом чтением и наблюдениями, очевидно, не хватало знания жизни и людей, не было глубины их понимания. Читая ее письма, проникнутые такою теплотою сердца, таким умением различать самые тонкие душевные движения человека, ценить человеческое достоинство, — с трудом веришь, что они писаны тому князю Александру Борисовичу Куракину, который, но отзыву современников, отличался своею надутостью, тщеславием, душевною пустотою, а по страсти своей к роскоши назывался «бриллиантовым князем». Еще удивительнее, что крайне легкомысленная жизнь Куракина, навсегда оставшегося холостяком, едва ли была известна Нелидовой, которая, жалея об опальной жизни Куракина в его саратовской деревне и призывая его в Петербург, не подозревала, конечно, что ему там жилось гораздо веселее и привольнее, чем ей самой в угрюмой Гатчине. Нелидова знала Куракина преимущественно с внешней стороны, знала его светские способности, как веселого, остроумного и доброго собеседника; ценила его дружбу к великому князю и, к несчастно для Павла и для себя самой, действительно вообразила, что его дружба к Павлу будет опорой для цесаревича, ждавшего престола. Наказание, впрочем, не заставило себя ждать бедную, не ведавшую того, девушку: в то самое время, когда она так откровенно писала ему свои милые письма, он, как мы уже видели, сравнивал Павла с пчелою, а Нелидову — с цветком… Вообще, нельзя не согласиться с мнением, что куракинские письма в этом отношении служат довольно верным образчиком светской фразеологии того времени, которую можно оправдать лишь тем соображением, что притворство есть дань уважения к добродетели, потому что, по справедливому замечанию князя Лобанова, «во всяком случае не бывало еще такого полного несоответствия между словами, беспрестанно повторявшимися, и самым делом, которое они должны были выражать»[64].

Как предполагала Нелидова, так и случилось: свет ее не понял, и ее действия подвергались снова злобным толкованиям. Будучи в сентябре 1793 г. уже уволена от звания фрейлины, она должна была, по настоянию Павла, остаться при нем на осень: сама Нелидова хотела этого, чтобы, как она писала Куракину, Павел был ясен и спокоен во время празднеств, ожидавшихся осенью по случаю бракосочетания сына его, Александра Павловича; мало того, сама Мария Федоровна через Плещеева вынуждена была умолять Нелидову повлиять в этом смысле на Павла Петровича, так как Павел, в гневе на императрицу-мать, вовсе не предполагал даже выезжать из Гатчины в Петербург[65]. Много горя пришлось испытать в это время Нелидовой, а поселиться в Смольном она могла лишь после переезда великокняжеской четы в Петербург, 23-го ноября, и то лишь после упорного сопротивления великого князя. Между тем, еще в октябре, Растопчин писал Воронцову: «г-жа Нелидова, вместо того, чтобы оставить двор, получив увольнение остается при нем и пользуется успехом, который наносит ущерб достоинству великого князя и подвергает его всеобщему осуждению. Он удалил от себя Нарышкина, Александра Львовича, который был слишком доверчив и привязан к великому князю. Князь Александр Куракин, которого он звал «своею душою», претерпел жестокие обиды. Бедная великая княгиня остается в одиночестве, не находя никого, кому она могла бы открыть свое горе и, не имея другого утешения, кроме добродетельной жизни 1-го декабря тот же Растопчин извещал Воронцова: «По возвращении сюда (т. е. в Петербург), несмотря на все сцены, в которых, вместо любви и нежности, проявлялся гнев и жестокость, все-таки принуждены были (т. е. Павел) расстаться с m-lle Нелидовой». «Эта маленькая чародейка, — писал он позже — приезжает, однако же, во дворец, и отшельничество ее незаметно».

IV

Придворные интриги, окружавшие Павла Петровича. — Перелом в его характере. — Горесть Марии Феодоровны. — Сближение ее с Нелидовой. — Кутайсов и чета Плещеевых. — Размолвка Нелидовой с Павлом Петровичем. — Проект Екатерины об устранении Павла Петровича от наследования престола. — Неудовольствие Нелидовой поведением великого князя.

Удаление Нелидовой от двора было первое время загадкой для публики. Для нас теперь очевидно, что она добилась согласия Павла Петровича на удаление свое в Смольный монастырь лишь на ранее предложенных им условиях, то-есть обязавшись постоянно посещать его двор во время пребывания его в Петербурге зимою, а весною и летом гостить у него в Павловске и Гатчине. Современники, в том числе и Мария Феодоровна, не знали этих подробностей отношений Павла и Нелидовой и потому о действиях уволенной фрейлины судили вкривь и вкось, неясно понимая даже причины ее увольнения. Поэтому, когда весною 1794 года Нелидова явилась в Павловск в качестве гостьи, по желанию великого князя, то никто не знал, что об этом думать.

«Что скажете вы, друг мой, — писала тогда Мария Федоровна Плещееву, — о возврате фавора m-lle Нелидовой? Какое употребление она из него сделает? И как мог допустить это великий князь после того, как он был так раздражен против нее? Demoiselle — горделива и наверху почестей. Я удивляюсь ее неблагоразумию: в качестве кого она явилась сюда и оставила свое скромное убежище? Ах, друг мой, как свет низок, и как ужасно все происходящее! Быть может, Господь сотворит для нас чудеса; и эта поездка, которая является триумфом для d-lle, обратится против нее».

Но уже в мае произошло другое чудо: «великий князь, — писал Растопчин, — теперь гораздо в лучших отношениях с своею супругой, чем прежде, потому что она решилась уступить г-же Нелидовой и сблизиться с нею». Разгадку этой неожиданной перемены легко найти отчасти в том же письме Растопчина: «великий князь, — продолжал он, — находится в Павловске, постоянно не в духе, с головой, наполненной призраками, и окруженный людьми, из которых наиболее честный заслуживает быть колесованным без суда». Горячо любя своего супруга, великая княгиня начинала бояться печальных последствий от его поведения и как ни недовольна была неожиданным и даже неприличным, по ее мнению, приездом Нелидовой, но только в ее влиянии увидела она почти единственную возможность достигнуть главной своей цели —«помочь великому князю вопреки ему самому», руководя его действиями[66]. Оказалось, что удаление Нелидовой послужило к выгодам лишь третьих лиц, например, Кутайсова, заботившегося в своих интересах не об успокоении Павла Петровича, а, напротив, о большем его раздражении. Ближайшим поводом к внешнему примирению Марии Феодоровны с Нелидовой было удаление весною 1794 г. последнего остававшегося еще при дворе старого друга великокняжеской четы, Плещеева, о котором донесено было Павлу, что он, вместе с Марией Феодоровной, «роет могилу (creusent une fosse)» Нелидовой, и что в интриге этой принимает участие невеста Плещеева, Наталья Федоровна Веригина, бывшая в это время фрейлиною Марии Феодоровны. Но в особенности заставили великую княгиню желать сближения с Нелидовой чрезвычайно обострившиеся отношения между императрицей и ее наследником. Императрица, уже решившаяся лишить Павла престолонаследия, готовила в тишине средства к достижению своей цели — объявить великого князя Александра Павловича своим преемником, обратившись с этою целью за содействием к любимому наставнику Александра, Лагарпу. Честный швейцарец, однако, не поддался увещаниям императрицы, а, напротив, ездил в Гатчину, чтобы убедить Павла переменить его суровые, подозрительные отношения к старшему сыну и стараться привлечь его к себе. Неизвестно в точности, знала ли Мария Феодоровна в это время о намерении Екатерины объявить своим наследником Александра Павловича в ущерб правам его отца, но она прекрасно сознавала, что дурные отношения Павла к матери угрожают для него в будущем серьезными последствиями; между тем, Павел Петрович все более и более уединялся в своих загородных дворцах, появляясь в Петербурге на зимнее пребывание к 24 ноября ко дню тезоименитства своей матери, и уезжая из него в начале февраля. Натянутые отношения к императрице были тем более тяжелы для великой княгини, что лишали ее удовольствия видеть своих детей, так как все они жили при Екатерине. Великой княгине оставалось лишь одно — просить Нелидову смягчить великого князя.