Выслал от себя партизан и отряд генерал-адъютанта Винцингероде, находившийся к северу от Москвы для прикрытия петербургской дороги. Ими, при содействии крестьян, уничтожаемы были французские фуражиры, посылаемые из Москвы для добывания продовольствия. И здесь повторялись те же сцены, как и на юге от Смоленской дороги, до которой вскоре расширили свои действия партизаны северного отряда, полковники Бенкендорф и Чернозубов. Для истории русской культуры уничтожение французами богатых помещичьих подмосковных усадьб с их библиотеками, картинными галереями и домашними архивами, вместе с погибелью таких же сокровищ, находившихся в самой Москве, является тяжелой невознаградимой потерей. Историческая святыня России, Троице-Сергиева лавра, спасена была лишь деятельностью партизан и крестьян. Французы дошли до Богородска и Дмитрова по направлению к лавре, но, обеспокоенные нападениями партизанских отрядов и крестьянских ополчений, находившихся на Ярославской дороге, боялись придвинуться к лавре, окруженной густыми лесами, а затем отозваны были Наполеоном к Москве, куда он, готовясь к отступлению, начал стягивать все свои войска.

Партизаны придали новые силы народной войне, которая началась ранее их появления, еще со времени взятия Смоленска французами. Конечно, подвиги русских людей, восставших грудью для защиты отечества, в огромном большинстве случаев, остались безвестными, как безвестны и имена этих героев и мучеников, на которых внезапно обрушилась военная гроза. На подвиги серых мужиков мало обращали внимания, прикованного преимущественно к действиям армии. Но история и предание сохранили для нас многие эпизоды народной войны, которые позволяют судить о ее силе и характере. Прежде всего, любопытно отметить, что в деле истребления французов крестьяне действовали единодушно с помещиками, которые в Смоленской губернии сами формировали отряды крестьян, нападали на французов и часто отстаивали села и деревни от грабителей. Из числа этих помещиков следует упомянуть о подполковнике Энгельгардте и коллежском асессоре Шубине, захваченных французами и расстрелянных ими в Смоленске, и о юхновском предводителе дворянства Храповицком, который, собрав до 2000 крестьян и обучив их несколько военному делу с помощью отставных офицеров-помещиков, первый заслонил французам дорогу из Вязьмы на Калугу, помешав им захватить неразоренный еще край. Эти отряды, вредя врагу, в то же время поддерживали порядок на местах, наказывая тех из крестьян, которые, пользуясь всеобщим замешательством, обнаруживали наклонность к неслушанию и грабежу. Иногда во главе отрядов становились отставные солдаты или энергические люди из среды самих крестьян: бурмистры, старосты, даже простые бабы. Из числа их особенно прославились солдат Четвертаков, организовавший значительный отряд из крестьян и спасший от грабежа значительную часть Гжатского уезда, крестьянин Герасим Курин, собравший отряд в 5000 человек около Богородска и истребивший много неприятельских отрядов, в том числе несколько эскадронов кавалерии, и знаменитая старостиха Василиса в Сычевском уезде, которая, набрав себе в команду баб и ребятишек, во французской шинели, с саблей чрез плечо, часто гоняла в город Сычевск пленных французов. Народная война приобрела такую силу, что французы вынуждены были посылать в фуражировку целые отряды с артиллериею и пойманных крестьян расстреливали. Крестьяне встречали смерть с непоколебимою твердостью, удивлявшей французов. С своей стороны и крестьяне не щадили врага. Не столько, впрочем, сами французы вызывали их озлобление, сколько их немецкие союзники, названные ими беспальцами (вестфальцы) и поварцами (баварцы), которые действительно отличались особою жестокостью и бесчеловечием. Из баварцев почти никто не вернулся на родину, как это засвидетельствовано на памятнике, воздвигнутом потом в столице Баварии, Мюнхене.

Образ ведения народной войны повсюду был одинаков. «В селениях, — говорит современник, — запирали ворота и ставили по ним караулы: у околиц устраивали шалаши вроде будок, а подле них сошки для пик. Никому из посторонних не дозволялось приближаться к селениям; проезжающие, даже наши курьеры и партизаны, были задерживаемы и пропускаемы не иначе, как после точного убеждения, что они не враги. С каждым селением партизаны должны были вступать в переговоры, и когда, по окончании их, спрашивали у крестьян: «Зачем они, слыша, что с нашей стороны говорили по-русски, принимали нас за неприятелей»? они отвечали: «Да ведь у злодея всякого сбора люди». Однажды православные истребили 60 человек Тептярского казачьего полка, приняв их за неприятелей по нечистому произношению русского языка. Жен и детей крестьяне скрывали в лесах, а сами были на денной и ночной страже, ставили часовых на колокольнях и возвышенных местах, клятвенно, целованием креста и евангелия, обещаясь не выдавать друг друга… Когда французы бывали в превосходном числе, в таком случае прибегали к хитрости. Ласково, с поклонами, встречая бродяг и фуражиров, крестьяне предлагали им яства и напитки, а потом, во время сна или опьянения гостей, отнимали у них оружие, душили их, либо выждав, когда неприятели уснут, припирали двери бревнами, вкладывали сени хворостом и зажигали их. Трупы убитых бросали в колодцы, пруды и реки, сжигали в овинах… Иноземцы, шедшие против Бога и Руси, перестали, в понятии народа, казаться людьми: всякое мщение против них считалось не только дозволительным, но и законным». Но когда те же французы, взятые в плен, появлялись во внутренних губерниях, удаленных от театра войны, голодные, полуодетые и необутые, русские люди, не помня зла, снабжали одеждой, обувью, хлебом и деньгами.

Неудивительно, что Наполеон, очутившись в Москве, в скором времени почувствовал себя как бы в осаде. Продовольствие уменьшалось с каждым днем, потому что запасов, оставшихся в Москве, не хватало для армии, а фуражировки часто оканчивались гибелью фуражиров. Только гвардия пользовалась правильною раздачею провианта; прочие войска должны были добывать его как умели, грабили, стреляли ворон, ели конину. Но стремление Наполеона привлечь в Москву крестьян для продажи хлеба и фуража оказалось напрасным: некоторые из них, соблазнившись огромными ценами, повезли было в Москву съестные припасы, но на заставах ограблены были голодными французами. Попытка Наполеона устроить в Москве городское управление из русских также кончилась неудачно. Между тем грабежи и насилия в Москве не прекращались с согласия самого Наполеона, раздраженного своими неудачами. Ограблены были и осквернены даже Кремлевские соборы и прочие московские церкви. Успенский, Благовещенский и Архангельский соборы обращены были в казармы; некоторые биваки устроены были из больших местных образов. В других церквах свалены были овес, сено и солома или стояли лошади. В алтаре Чудова монастыря маршал Даву устроил себе канцелярию. В соборной церкви Петровского монастыря находился мясной магазин, а на дворе его распластывали быков. В других московских церквах были подобные же сцены. Облачения и церковные вещи употреблялись на выжигу золота и серебра, иногда священнические ризы заменяли собою на лошадях попоны; святые иконы служили для французов целью для стрельбы или материалом для костров. Священники и монахи подвергались истязаниям и даже смерти. Когда нечего было грабить в самой Москве, французы стали снимать с проходивших жителей платье, сапоги, вырывали серьги из ушей, сдергивали кольца; свою добычу они навьючивали на русских и заставляли их нести ее чрез силу на свои стоянки, подбадривая их прикладами ружей или ударами сабель. Женщинам не было проходу. Лишь в некоторых местах, где жили человеколюбивые и строгие французские начальники, русские чувствовали некоторую защиту; таким образом спасся и Новодевичий монастырь. Грабежи, между тем, и для врагов наших не прошли даром, расшатав порядок и дисциплину во французской армии.

Наполеон почувствовал наконец необходимость отступить к своим подкреплениям, которым он уже велел выступить в Россию с берегов Вислы и Одера, но надежда, что, продолжая занимать столицу России, он побудит императора Александра к заключению мира, заставляла его оставаться в ней. Не получая, однако, ответа на свое письмо к императору, Наполеон решился обратиться с прямым предложением мира к Кутузову. Для этой цели он 22 сентября поручил своему генерал-адъютанту Лористону ехать в Тарутино, предложить размен пленных и завести речь о мире. Ничего не могло быть приятнее для Кутузова этого предложения врага: обманчивыми переговорами он мог задержать Наполеона в Москве еще на долгое время под тем предлогом, что ему нужно снестись с Петербургом и получить повеления от государя. Сообразно с этим, он и вел беседу с Лористоном. «Дружба, — говорил Кутузову Лористон, — существовавшая между императорами Александром и Наполеоном, разорвалась несчастным образом, по обстоятельствам посторонним, и теперь удобный случай восстановить ее. Неужели эта небывалая, неслыханная война должна продолжаться вечно? Император Наполеон искренно желает прекратить эту распрю между двумя великими и благородными народами». Кутузов отвечал Лористону, что на заключение мира он не получил никакого наставления и что при отправлении его в армию даже названия мира не было упомянуто, но согласился довести до сведения государя о желании Лористона прибыть в Петербург для переговоров. В перемирии, которого просил Лористон впредь до получения ответа из Петербурга, Кутузов отказал. На жалобы Лористона на ожесточенную народную войну, поднявшуюся против французов, Кутузов ответил: «Вы спрашиваете, зачем народ нападает на ваши войска? Народом я не начальствую и не могу воспрепятствовать его вооружению. Что касается армии, надеюсь, что она соблюдает все правила, существующие между просвещенными державами. Может быть, вас ожидают еще большие несчастья». Но уже одно открытие мирных переговоров с Лористоном возбудило нарекания на Кутузова со стороны его врагов; английский генерал Вильсон осмелился даже требовать, чтобы его допустили присутствовать при свидании Кутузова с Лористоном и тем заставил старого фельдмаршала дать ему заслуженный урок указанием на то, что англичане хотели загребать жар русскими руками. «Я лучше желаю построить большой мост моему неприятелю, — сказал ему Кутузов, — нежели поставить себя в такое положение, чтобы получить непоправимый удар. Сверх того, я опять повторяю то, что уже несколько раз вам говорил, что я вовсе не убежден, будет ли великим благодеянием для вселенной совершенное уничтожение Наполеона и его войска. Наследство после него не попадет в руки России или какой-либо иной из сухопутных держав, но достанется той державе, которая уже завладела морями, и тогда владычество ее будет невыносимо».

К сожалению, ответ императора Александра пришел скорее, чем ожидал Кутузов. В своем рескрипте он изъявлял фельдмаршалу неудовольствие. «Из донесения вашего, с кн. Волконским полученного, известился я о бывшем свидании вашем с французским генерал-адъютантом Лористоном, — писал Александр. — При самом отправлении вашем к вверенным вам армиям, из личных моих с вами объяснений, известно вам было твердое и настоятельное желание мое устраняться от всяких переговоров и клонящихся к миру сношений с неприятелем. Ныне же, после сего происшествия, должен с той же решимостью повторить вам, дабы сие принятое мною правило было во всем его пространстве строго и непоколебимо вами соблюдаемо… Все сведения, от меня к вам доходящие и все предначертания мои в указах на имя ваше изъясняемые, одним словом, все убеждает вас в твердой моей решимости, что в настоящее время никакие предложения неприятеля не побудят меня прервать брань и тем ослабить священную обязанность — отмстить за оскорбленное отечество».

Таким образом Кутузов побуждаем был к открытию военных действий против Наполеона. Сам Наполеон, не получая ответа на предложение Лористона, также начал 1 октября готовиться к выступлению из Москвы, стягивая по ней все свои разбросанные в окрестностях Москвы отряды и отправляя тяжести, а также больных и раненых солдат по Можайской дороге в Смоленск. Армия его, не смотря на потери при Бородине и во время стоянки в Москве, заключала в себе еще более 100 000 человек, но кавалерия его страдала недостатком лошадей; не хватало их и для артиллерии. Наполеон чувствовал невозможность отступления по разоренной Смоленской дороге и решил, обойдя левый фланг Кутузова, двинуться чрез Малоярославец к Калуге, чтобы отступать по местам, не тронутым войною, где он мог иметь продовольствие и фураж. Днем выступления из Москвы Наполеон назначил 7 октября, но уже накануне он неожиданно получил известие о начале наступательных действий со стороны Кутузова и о поражении Мюрата при Тарутине.

Фельдмаршал успел довести в Тарутине численность своей армии до 95 000 человек, но, верный своему плану, не хотел пробуждать Наполеона из его бездействия. Однако, в конце концов, он не мог устоять против всеобщих упреков в бездеятельности, в особенности когда узнал, что их разделяет сам государь. Поэтому он позволил генералу. Беннигсену напасть на Мюрата, который беспечно расположился на реке Чернишне, с 25 000 человек, пред Тарутинским лагерем. 6 октября Мюрат был внезапно атакован русскими войсками и совершенно разбит. Кутузов не преследовал неприятеля, чтобы не встретиться с Наполеоном, который мог поспешить на помощь своему авангарду, и возвратился в Тарутинский лагерь. Но Наполеон, узнав о поражении Мюрата, понял, что нельзя терять времени для отступления. Утром 7 октября французская армия двинулась из Москвы по старой Калужской дороге, сопровождаемая огромными обозами с награбленной добычей. В Москве Наполеон оставил на два дня корпус маршала Мортье, чтобы прикрыть свое отступление от русских отрядов, стоявших на севере, и в бессильной злобе на русских приказал ему, при окончательном очищении Москвы, взорвать Кремль и дом графа Растопчина, уцелевший от пожара. К счастию, это варварское повеление французам не удалось исполнить в точности: пострадала от взрыва лишь часть Кремлевской стены и некоторые Кремлевские здания; уцелел случайно и дом Растопчина.

Наполеон двинулся по старой Калужской дороге навстречу Кутузову, полагая, что русские будут преследовать Мюрата. Убедившись, что Кутузов возвратился в Тарутинский лагерь, Наполеон поспешил повернуть войска на новую Калужскую дорогу к Малоярославцу, надеясь занять его ранее русских. Счастие благоприятствовало ему в этом движении. Несмотря на то, что французы двигались очень медленно, стесняемые огромным количеством обозов, несмотря на то, что они окружены были сетью русских партизанских отрядов, передовые французские войска были уже в Боровске, в двух переходах от Малоярославца, когда об отступлении Наполеона узнал Кутузов. Известил его об этом Дохтуров, корпус которого выдвинут был по направлению к Боровску для наблюдения за новой Калужской дорогой. Французы так были уверены в возможности занять Малоярославец прежде прибытия русских, что не спешили походом, и даже, подойдя к городу, не ввели в него значительных сил. Между тем, Дохтуров, по приказанию фельдмаршала, уже спешил преградить французам дорогу. После трудного похода по проселочным дорогам и затруднительной переправы через реку Протву, на которой пришлось навести мосты, Дохтуров на рассвете 12 октября явился к Малоярославцу и тотчас же занял город, выбив французов из занятого ими квартала. Тогда и французы ввели в бой значительные силы. На улицах города началось кровопролитное сражение, продолжавшееся весь день; город переходил из рук в руки. В полдень приехал к Малоярославцу сам Наполеон, а вслед затем на помощь к Дохтурову явился из Тарутина и Кутузов со всей своей армией, сделав утомительный ночной поход. Наполеон увидел, что дальнейшее движение его в Калугу возможно будет только лишь после победы над Кутузовым, а между тем ночью Кутузов занял позади Малоярославца неприступную позицию, с твердой решимостью не пускать Наполеона далее. «Завтра, — доносил он в тот же день государю, — полагаю, должно быть генеральное сражение, без которого я ни под каким видом Наполеона в Калугу не пущу».

Но до сражения дело не дошло. Наполеон знал, что сражение, каков бы ни был его исход, будет пагубно для расстроенной французской армии, лишенной кавалерии, военных и продовольственных запасов и охваченной народной войной. Сильное впечатление на Наполеона произвел набег в ночь с 12 на 13 октября казачьих партий на Боровскую дорогу, при чем они захватили 11 французских партий и едва не взяли в плен самого Наполеона: он спасся лишь потому, что казаки, не заметив его присутствия, бросились грабить бочонки с золотом. После долгого раздумья, узнав, что и дорога на Медынь занята русскими войсками, он решился, наконец, отступать к Смоленску по знакомой, разоренной Можайской дороге. Между тем Кутузов приблизился к Медыни на случай, если бы французы решились пробиваться по Медынской дороге. Узнав о движении французов на Смоленскую дорогу чрез Можайск, Кутузов отправил для преследования Наполеона сильный отряд под начальством Милорадовича и казачьи полки Платова, а сам двинулся кратчайшим путем наперерез французам к Вязьме. С этого времени начался новый оборот войны, и французская армия, в бегстве своем из России, испытывала только ряд поражений, пока наконец она не подверглась почти полному уничтожению.