Обольянинов смотрел государю в глаза и наконец проговорил:
— Невдомек мне, ваше величество, простите меня великодушно, по какой причине изволите вы сим делом спешить. Удобнее совершить его по рождении…
— А потому, любезный Петр Хрисанфович; что в жизни и смерти Бог волен, и я себе не прощу, если не сделаю этого теперь.
При этом Павел нагнулся к уху Обольянинова и сказал ему тихо:
— Кажется мне, что недолго жить мне на этом свете. Во сне чувствую, как сила какая-то поднимает меня вверх, что-то душит мне горло. Разве не помнишь, что прорицатель, монах Авель, мне предсказал: «Царствия твоего будет четыре года и пять месяцев невступно, и жизнь твою пресекут». А что, он до сих пор в заключении?
— Точно так, ваше величество, в монастыре.
— Отпусти его, пусть живет где хочет, но чтобы не дельных разговоров ни с кем не вел. Бог с ним!
Обольянинов, подавленный словами государя, вышел из его кабинета, но тотчас же вернулся.
— Ваше величество, государь-батюшка, — сказал он — прикажи разобрать это пасквильное дело с фон-дер-Паленом. Сердце у меня не на месте.
— Я посмотрю еще, что сделает и скажет мне Пален, а затем позову на помощь тебе Аракчеева, если понадобится. Одному тебе трудно будет справиться. Ну, братец, ступай с Богом!