В 1807 году скончался в Москве, в своем знаменитом Нескучном дворце, известный всему миру сподвижник Екатерины II, граф Алексей Григорьевич Орлов-Чесменский. Уже слишком тридцать лет он жил в Москве, удалившись от государственной деятельности, но блистая в древней русской столице своим истинно-русским хлебосольством, чудными конями и выездами. Как славные, так и темные деяния Орлова почти забыты были москвичами, но зато они твердо знали, что ни один вельможа в России не может сравниться с ним в богатстве: стоимость одних недвижимых имений его доходила до сорока миллионов рублей на наши деньги, да драгоценности его оценивались в десять миллионов. К Орлову на поклон ходила и ездила вся дворянская Москва, и Москву эту он любил и умел угощать. Помогала ему в этом его единственная дочь и наследница, графиня Анна Алексеевна, страстно любившая своего веселого родителя. Не раз, к удивлению и радости своих гостей, расходившийся Орлов заканчивал свои балы приказом дочери танцевать русскую, и она, под гром музыки и рукоплесканий, плыла лебедью до потери сил. Она не была красива лицом, но танцевала восхитительно, и в это время ее доброе и миловидное личико привлекало к ней сердца всех зрителей. Впрочем, среди них находились и такие, которые не могли даже в это время забыть, что это — лебедушка не простая, а брильянтовая, что она «первейшая невеста», пожалуй, не в одной России. Но до самой смерти графа Алексея Григорьевича не было еще счастливца, который мог бы льстить себя хотя бы самомалейшей надеждой на возможность завладеть этой «лебедушкой». Как Москва ни сплетничала, какие тайности ни были ей ведомы, кого бы они ни касались, — но в этом вопросе всякая изобретательность оказывалась бесплодной. Когда смельчаки, в особенности женского пола, решались спрашивать старого графа о его «товаре», он всегда равнодушно, по-видимому, говорил: «как Аннушка»; а Аннушка прямо объявляла, что она «отца родного ни на кого не променяет». Московские старушки всегда жалели, что ранняя смерть матери оставила молодую графиню без должного руководства: «оставит старый хрыч сиротку старой девкой, — говорили они — загубит он ее молодость».
И когда провожали москвичи гроб Алексея Григорьевича до могилы, то говорили уже не о нем, а о его наследнице-невесте.
«Не хорошо жить сироте одной в девицах, теперь уж не останется она в девках, — решали знатные московские дамы — ей, голубушке, теперь не отвертеться! Сама не выйдет замуж — ей прикажут, а то безземельного принца какого немецкого пришлют. Разве при таком богатстве несметном ей позволят сидеть в девках?»
Молодой графине в это время было всего двадцать три года, и, действительно, она осаждена была искателями ее руки и состояния. Но никто не имел успеха, все они отчаливали один за другим от золотой пристани. Потерпел горестное крушение сам «великолепный» князь Александр Борисович Куракин, считавший себя знатнейшим человеком в государстве и имевший уже, на положении старого холостяка, до сорока побочных детей, а за ним последовал и молодой герой-красавец, слава русской армии, граф Николай Михайлович Каменский, тридцати трех лет от роду бывший уже главнокомандующим армиею, хотя и ходили слухи, что прежде, чем отказать Каменскому, молодая Орлова плакала три дня и три ночи, и когда он затем чрез год умер в войне против турок, то она долго не могла утешиться. Москва не могла понять наконец, чего же хочет графиня Анна Алексеевна: «уж не ждет ли она Ивана-царевича?» — замечали остряки. К довершению всего, Орлова все реже и реже стала показываться в обществе и еще реже принимала «всю Москву» у себя в Нескучном. Окруженная родственницами и приживалками, она охотнее посещала церкви и монастыри, предаваясь благочестивой жизни. Даже при высочайшем дворе, бывая в Петербурге, где у нее также был великолепный дом, графиня появлялась тогда только, когда ей приходилось исполнять обязанности дежурной камер-фрейлины. Обе императрицы, Мария Феодоровна и Елизавета Алексеевна, ласкали ее и покровительствовали ей, но не могли удерживать ее в Петербурге надолго: графиня всегда спешила возвратиться в родную Москву. Так проходил год за годом, и наконец графиня, прежде столь живая и веселая, превратилась в набожную старую деву, о которой кумушки большого света вспоминали ахая и вздыхая. Всего более удивляло их, что Орлова окружала себя монахами, монашками и странницами, крепко держась православия, а не обращалась за религиозным утешением к католическим патерам и протестантским пасторам, сводившим в то время с ума многих великосветских барынь. Огромное состояние графини Орловой завязывало, однако, самые злые языки, и когда она появлялась в избранном обществе обеих столиц во всем блеске орловских брильянтов, — ее всегда окружали величайшим вниманием…
II
Весною 1820 года графиня Анна Алексеевна возвратилась из Петербурга в родную Москву, чтобы встретить здесь Пасху. Принимая целые дни навещавших ее москвичей, графиня вечером обыкновенно уединялась в свой роскошный будуар и там отдыхала от дневной суеты.
«Все здешнее, особенно мирское, мне в тягость, — говорила она — счастливее себя нахожу, когда остаюсь одна и беседую с Богом».
Лишь изредка позволяла она следовать за собою в будуар кому-либо из особо близких ей лиц.
В один из таких вечеров она нашла у себя на столе несколько писем, доставленных ей по почте. Одно из них было от архимандрита Фотия, с которым она только что познакомилась в Петербурге и которого избрала себе в наставники. Слезы выступили у ней на глазах, когда она прочла первые строки его: «Богобоязненная Анна! Как мне не утешаться, что Господь тебя от брака отвел, могущую иметь жениха благородного, первого во граде, зело честного и преславного! Как мне Господа не благодарить, когда по благости Его ты презрела все мирские блага, дабы восприять небесные вполне, все сыпала щедрою рукою, дабы Христа приобрести и умолить Его!» Затем Фотий пространно излагал ей важность соблюдения себя от сребролюбия, греховных игр, карт, маскарадов, плясок, танцев, театров, развратных еретических книг, злых бесед, гордости, тщеславия, хулы, и предписывал «спасение в девстве и посте».
«Боже мой! — воскликнула графиня. — Ведь это все, все они мне говорят с самой кончины батюшки. А я ведь жить еще хочу! Неужели нет и не может быть другого искупления?»