— Ты… ты что это… а? Ты смеешься надо мной… так, да?
Трепетный огонек тревоги в глазах Солнцевой вдруг заплеснуло чем-то ликующе-радостным. Она засмеялась, счастливая, переполненная чистой, как утренняя роса, девичьей нежностью. Так же тихо и счастливо засмеялся в ответ Гивэй.
И тогда девушка широко раскрыла руки, словно это были и не руки, а легкие, плавные крылья неведомой птицы, плывущей в безоблачном, солнечном небе. Всем существом своим устремился к ней и Гивэй, и руки его взметнулись такими же крыльями. И они поплыли в юношеских, безоблачных мечтах, поплыли к своему счастливому будущему. Долго говорили они о том, как будут писать друг другу, как через несколько лет встретятся, чтобы уже никогда не разлучаться, как поедут на Большую Землю к ее матери, отцу, родным, как пойдут когда-нибудь по Красной площади в Москве.
— Послушай, Гивэй, — вдруг встрепенулась Оля. — А почему ты так сильно хочешь стать летчиком? У тебя же много других увлечений… Каким-то чудом научился играть на скрипке, рисуешь, Анкоче заразил тебя страстью к косторезному делу. Ты же поэт, настоящий поэт…
— Какой я поэт! — смущенно засмеялся Гивэй.
— А может быть, поэтому тебе и так хочется… в небо?
Оля опять опрокинулась на спину, глядя немигающими, чуть влажными глазами в ясную небесную даль.
Гивэй тоже прилег рядом с Олей, облокотившись о землю, он подпер подбородок руками, задумчиво глядя вдаль.
— Так вот, послушай, Оля, почему я в небо хочу. Сначала объясню, почему полюбил машину. Помню, еще мальчиком я впервые увидел аэросани… Испугался сначала, а потом восхищение пришло! Как быстро движутся, никакой олень не догонит. Скорость машины — вот что меня восхитило! Я не знаю, ясно ли говорю, понятно ли говорю. Может, если бы я был не чукча, не тот человек, народ которого не только быстро итти, а летать должен, чтобы в десятки лет пробежать века, тогда, возможно, я как-нибудь по-другому бы на скорость эту смотрел… Понимаешь ли, Оля, о чем я говорю?
— Очень хорошо понимаю, — взволнованно ответила девушка.