— Сейчас, сейчас я накормлю вас самым злым снадобьем, — бормотал он, поднося ложку к тем местам на идолах, где были намечены рты. — Я пущу вас во все стороны света, вы найдете его, вы дохнете ему в лицо, и тогда сердце его перестанет биться, глаза ослепнут… уши оглохнут.
Все лихорадочнее были движения шамана. Вот он, зачерпнув ложкой из котелка, начал есть сам, размазывая горячую кровь по лицу. Схватив бубен, он ударил в него пластинкой из китового уса и, вскинув его кверху, замер. Закатив глаза под лоб так, что в узких щелях век стали видны только одни белки, он завыл, злобно оскалив черные, гнилые зубы.
— Ооо-о-ого! — тянул он, то повышая, то понижая тон, и, соблюдая монотонный ритм, бил в туго натянутую кожу бубна.
— Га! Ата! Ата! Ата! Га якэй! Якэй! Якэй! — порой восклицал он, стремительно выбрасывая кверху руки.
Плясали языки пламени костра от взмахов бубна, мигали в шатре яранги причудливые тени.
Опьянение от разварившихся в кипящей крови мухомора и ядовитых трав на этот раз пришло к шаману очень скоро. Вихляя тазом, на котором болтались подвешенные к ремню совиные головы и крылья, он скакал вокруг костра, то взвизгивая, то заходясь в истеричном хохоте. Упав на спину, он быстро-быстро засеменил ногами. Тело его сводила судорога, изо рта текла пена.
Но вот шаман затих, затем встал, осмотрелся вокруг. Тэкыль не узнавал, где он, и не понимал, что с ним происходит. Прижав руки к сердцу, он болезненно скривился, застонал. Но тут же снова схватил бубен, снова забился в припадке кликушества.
Жена Тэкыля, безмолвная, как тень, ходила возле оленей. Порой она останавливалась, чутко прислушиваясь к тому, что происходило в яранге. И только тогда, когда там все стихло, она решилась подойти к входу. Открыв осторожно край рэтэма, она внимательно всмотрелась и вдруг отшатнулась. Ей показалось, что Тэкыль лежит у костра мертвым.
Преодолевая ужас, старуха вошла в ярангу, глянула на котелок над потухающим костром, на мешочек с мухомором и ядовитыми травами и тихо сказала:
— Ушел! Совсем ушел в долину предков. Умер.