Подозрения Александра Игнатьевича не подтвердились. По наведенным справкам, инженер Бальдур Гольд был членом социалистической партии с 1930 года, после аншлюсса эмигрировал во Францию и возвратился в Вену после войны. Имущество его конфисковали нацисты; он числился в «черном списке» как кандидат в концлагерь.
Но эта справка все же не вызвала у Александра Игнатьевича доверия к Гольду. «Хорош социалист! — думал он. — Спекулирует чем только может. Нужно держать его подальше от нашего строительства».
Малер возвратился домой поздно. В комнате слышалось ровное дыхание Климентины за ширмой и четкое тиканье будильника. Да где-то в углу скреблась мышь.
Климентина пробормотала во сне что-то невнятное и умолкла.
«Устала за день», — подумал Малер, стараясь тихо шагать по комнате.
Климентина, вдовая сестра Малера, переселилась к брату после войны. Теперь, как говаривал старый вагранщик, они «хлебали беду из одной миски».
Малер включил свет. Дубовые стулья с вырезанными на спинках сердцами, ничем не покрытый, тяжелый и темный стол, буфет с изображающими веселье виноделов резными дверцами, изорванные ширмы, кровать с провисшей сеткой, рассохшийся шкаф. Старый хлам! Да и его не было, когда Малер возвратился из тюрьмы. Сестра привезла всю эту мебель.
Скворец в клетке над окном встрепенулся, радостно чирикнул.
— Здорово, крошка, — тихо проговорил Малер. — Ну, как у тебя? Воды вдосталь, корма тоже? Заботится Климентина? А мне, извини, сейчас возиться с тобой некогда. Рано утром я снова пойду к вагранке. Нужно выпустить тебя на волю, Карл. Прожил ты в нашем углу всю осень и зиму, а сейчас, приятель, наступил хороший для птичьей мелюзги месяц — апрель. Да, да, тебе надо доставить эту радость — волю весной. У меня тоже радость… Так и быть, ночуй здесь еще одну ночку, а утром лети куда хочешь — в Пратер, Венский лес, на Каленберг[5]. Тебе везде будет хорошо. Апрель…
— Ты с кем разговариваешь, Пауль? — спросила Климентина.