С улицы донеслось пение. Хоуелл и Лаубе прислушались. Сотни людей шли по Грюнанкергассе, наполнив улицу необычным для нее шумом. Песня, звонко начатая отдельными голосами, звучала неуверенно и слабо; но к одиночным певцам присоединились новые голоса, их стало много, и поющий коллектив уверенно и сильно поднял песню к небу и развернул ее широко, как знамя. Для улицы это было необычно и ново. Улица прислушалась А люди шли мимо дома по Грюнанкергассе, 2, шли и пели.
Из подвала показался хаусмейстер Иоганн с двумя бутылками вина. Он поставил их на стол.
Лаубе прокричал старику:
— Что там творится на улице, Иоганн? Пойди узнай. Кому это захотелось орать возле моего дома?
Старик заковылял к воротам.
— Не отрывайтесь от нас, — говорил Хоуелл. — Мы еще восторжествуем!
— Деньги… Деньги… — бормотал Лаубе. — Вам нужны деньги? Хорошо, я их добуду. Мне должен Катчинский.
Компаньоны быстро выпили вино. Хаусмейстер Иоганн возвратился к столу.
— Манифестация, хозяин, — заговорил он. — Люди поют… Много их. И наш Гельм, трубочист, Рози и даже скрипач-нищий с ними. На улице праздник, хозяин.
— Праздник? — усмехнулся Лаубе. — Почему же не гремят колокола, не поют органы в кирхах? Праздник трубочистов и нищих. Хоуелл! Где ваша атомная бомба?