— Самовар он, и медный потому.
Александр Игнатьевич и Карпенко громко рассмеялись.
— Накопят пчелы в ульях меду липового, — мечтательно продолжала Евфросинья, — а там и греча зацветет, и снова по всей деревне гречишного меду дух стоит. Дед Матвей, пчеловод, — я его Лешим за косматость прозвала — принесет мне агромадную банку меду. «Ставь, бабка, самовар, будем чай с твоими лепешками пить…» А лепешки эти я на меду пекла, ужас до чего вкусные! Чай? Добро! Тут я своего Семена Степановича за бока и… А частушки какие в нашей деревне поют! Лучше золотолиповских частушек и нет нигде.
Вечером на танцы я
Пойду к электростанции.
Новый свет там светится,
Светит ярче месяца.
…За высоким венецианским окном в синем апрельском небе сиял молодой месяц.
Лида встретила отца заплаканная, печальная.
— Что с тобой? — встревожился Александр Игнатьевич и, обняв дочь, заглянул ей в глаза. — Тебя кто-нибудь обидел?