В него мы вложили ладоней своих тепло.
Лаубе оставил квартиру Катчинского раздосадованный и злой. Большой букет белых роз, два увесистых пакета, в которых были добытые при помощи Гольда сыр и масло, шоколад и сахар, яблоки и апельсины — черта еще нужно! — принес Лаубе Катчинскому. Апельсины в голодной Вене! Для многих луковица — мечта! Но музыкант наотрез отказался все это принять.
— Я не хочу быть вам ничем обязанным. Запомните это!
А когда Лаубе оставил пакеты на столе и ушел, надеясь, что благоразумие возьмет верх над пустой гордостью маэстро, эта старая крыса англичанка догнала его в коридоре и сунула все в руки. Один пакет упал на пол, яблоки и апельсины раскатились по темным углам. Подобрать их Лаубе помог какой-то долговязый человек в спортивном пиджаке, в синей фуражке, какие обычно носят рабочие. В полутемном коридоре Лаубе не удалось хорошенько рассмотреть его лица. Не без насмешки долговязый пожелал Лаубе приятного аппетита и позвонил к Катчинскому. С кем стал вести компанию гордый маэстро в последнее время? Что это за посетители в «тельманках»?
Катчинский радушно принял Зеппа Люстгоффа. Мисс Гарриет приготовила чай. Завязалась беседа.
Зепп поразил Катчинского осведомленностью в музыкальных делах, трезвостью своих суждений. Он сравнивал современную музыку Запада с вульгарной служанкой, которая рядится в пестрые лохмотья эксцентрики, чтобы угодить своим господам.
— Моцарт покинул Вену, маэстро, и возвратится, когда очистительная буря оздоровит воздух для его творений. А в болоте поют только лягушки…
С любопытством всматривался Катчинский в простое лицо Зеппа — лицо рабочего; изборожденный морщинами высокий лоб, мясистый, тяжелый нос, большой рот — все это было слишком обычно и заурядно. Но в изломе бровей было что-то орлиное; глаза внимательные, понимающие. Волосы у Зеппа совершенно седые, как у древнего старца. Он горбится, часто покашливает в кулак и, глядя на лампу, щурится.
Катчинский редко испытывал такое удовольствие от беседы, как сейчас, слушая Зеппа. В рассуждениях его чувствовался тонкий ум аналитика, а в отдельных замечаниях — боевой задор опытного полемиста. «У него лицо пролетария и интеллект ученого, — думал Катчинский, глядя на Зеппа. — Таких людей мне еще не приходилось встречать».
Катчинский не знал, что сорокалетний Зепп Люстгофф — испытанный революционный боец, превосходный оратор и публицист — прожил за эти десять лет, когда Катчинского не было в Вене, необыкновенно тревожную, героическую жизнь.