В течение восьми веков, вызванный вдохновенным словом пророков, образ Мессии носился над Израилем во все времена его многострадальной истории, то как страшный мститель, то как ангел милосердия.
Взлелеянная под игом ассирийским и в вавилонском плену, расцветшая под персидским владычеством, идея Мессии выросла еще сильнее под управлением Селевкидов и Маккавеев. Когда настало римское владычество и царство Ирода, Мессия жил во всех сердцах.
Если великие пророки предвидели в нем праведника, мученика и Истинного Сына Божьего, народ, верный духу иудейскому, представлял его не иначе, как Давидом или Соломоном, или даже новым Маккавеем. Но кто бы Он ни был, этот восстановитель Израиля, все в Него верили, все Его ждали и всё призывали Его. Такова действительная сила пророчества.
Как римская история — путем неумолимой логики судьбы — привела к цезаризму, так и история Израиля — путем божественной логики Провидения, выразившейся в его представителях пророках — привела свободно к Христу. Зло предназначено роковым образом к самоотрицанию и разрушению, ибо оно — ложь; добро же, несмотря на все препятствия, зарождает свет и гармонию в грядущем, ибо оно — плод Истины.
Из всего своего торжества Рим извлек один цезаризм; во время своих страданий Израиль зачал Мессию, оправдывая тем слова поэта: "Из собственного своего крушения, Надежда творит предмет своего созерцания!".
Смутное ожидание повисло над народами. В чрезмерности своих страданий все человечество предчувствовало появление Спасителя.
В течение веков слагались мифы о Божественном Младенце. В храмах говорили о Нем таинственным шепотом, астрологи вычисляли время Его появления; сивиллы пророчили в исступленном бреду гибель языческих богов. Посвященные утверждали, что придет время, когда миром будет править Сын Божий.{8} Земля ожидала Духовного Царя, понятного для страдающих, смиренных и бедных.
Поэт Эсхил, сын элевсинского жреца, едва не был убит Афинянами, когда решился вложить в уста своего Прометея, что царству Зевса-Судьбы наступить конец. А четыре века позднее, под сенью трона римского Августа, кроткий Вергилий предсказывал новую эру и воспевал свою мечту о Божественном Младенце:
"Уже подходят последние времена, предсказанные сивиллой из Кума, великий ряд истощенных столетий возникает снова; уже возвращается Дева и с нею царство Сатурна; уже с высоты небес спускается новая раса. — Возьми, о целомудренная Люцина, под свой покров это Дитя, рождение которого должно изгнать железный век и вернуть для всего мира век золотой; уже царствует твой брат Аполлон. — Смотри, как колеблется на своей оси потрясенной весь мир; смотри, как земля и моря во всей их необъятности, и небо с своим глубоким сводом, и вся природа дрожат в надежде на грядущий век!".{9}
Но где же появится этот Младенец? Из какой высшей области сойдет к нам его душа? Какая молния любви сведет ее к нам на землю? Каким чудом чистоты, каким непостижимым напряжением энергии сохранит она воспоминание о покинутых небесах? Каким неизмеримым усилием сможет Его душа из глубины своего земного сознания воспрянуть обратно к небесам и увлечь за собой все человечество?