Наконец, он согласился и начал плести длинную историю. Я сделал вид, что почти засыпаю. Он дошел до места: „А потом — очень замечательно — он передал нам свои последние мысли — „Я стою на мостике, вода поднимается она дошла до горла“, — что же там было дальше… О, да, — котлы поднимаются! Что бы это могло значить? Я спрашивал корабельных инженеров и капитанов — и они не могут догадаться.“ Я сидел с опущенной головой, прикрыв глаза рукой. „Нет, — сказал я. — Не котлы поднимаются, а машины поднимаются вверх“.
Хислоп подскочил, как Петрушка. „Почему вы это сказали?“ — „Что я сказал?“ — сказал я, будто бы проснувшись. Он повторил мне. „Разве я сказал это?“ — спросил я. „Конечно, вы сказали — правда, сэр Оливер?“ — „Да, он определенно сказал!“ — „Хорошо, если я действительно сказал это — наверное потому, что эта мысль пришла мне в голову“.
„Это — самая необычайная вещь, которую я когда-либо слышал!“ — сказал Хислоп. — „Бессознательная телепатия! Такой была в точности та фраза, но я ее забыл!“
Я никогда впоследствии не сознался ни одному из них. Через несколько лет я опять встретил очаровательную вдову. Она уже перестала интересоваться медиумами, и я ей все рассказал».
Вероятно, самое занятное замечание о сэре Оливере сделала горничная Вудов, когда сэр Оливер и леди Лодж гостили у Вудов в Балтиморе. Сэр Оливер должен был прочесть серию лекций в «Lyric» — оперном зале Балтиморы. В первый вечер зал был набит публикой. Все ждали, что он начнет рассказывать о духах, привидениях и «дорогих умерших». Он вместо этого прочел сухую и чисто научную лекцию. В следующий вечер его аудиторию составляла только небольшая группа ученых. Однако в домашней обстановке он, вероятно, очень серьезно говорил о загробной жизни, так как, когда он уехал, негритянка-горничная, знакомая с дьявольской насмешливостью Вуда, сказала:
«Мистрис Гертруда, как было хорошо, когда у нас жил добрый евангелист!»
Я спросил Вуда, как он объясняет то, что такие одаренные ученые, как Фламмарион, Крукс, Хислоп, Лодж и другие верили и оказывались одураченными мошенниками-спиритами и медиумами. Он ответил мне, и мне кажется, что объяснение его правильно:
«Настоящий ученый, — сказал он, — привык исследовать неизменные законы природы, хотя бы они были сложными и трудно уловимыми. Он может выполнять точные, количественные исследования. Когда же надо перехитрить уловки человеческого ума, где нет неколебимых законов и все может быть подогнано к обстоятельствам, ученый, неискушенный в искусстве выслеживания обмана, несмотря на свой ум и скептицизм, легко становится жертвой. Здесь очень хорошо оправдывается старая пословица „Чтобы поймать вора, надо самому быть вором“».
Я подозреваю, что большинство ученых джентельменов, и среди «комитетов», и просто любопытных, присутствовавших при проделках медиумов, были слишком мягкими и вежливыми, чтобы применить в полном ее значении поговорку, процитированную Вудом. Это отчасти понятно, особенно в виду того, что так много медиумов принадлежит к так называемому «прекрасному полу».
В частности, я сомневаюсь, осмелился бы кто-нибудь из них, кроме него самого, сделать то, что он сделал при «расследовании» в Гарварде случая Марджери…