Действительно, поляк большой трус. У него нет даже мужества схватить Галю за руку и отвести удар.
После пятиминутной «работы» уставшая Галя отбросила нагайку и села за стол. Руки ее, перелистывавшие папку с делом поляка, дрожали, кончики губ как-то неестественно подергивались. В глазах было Что то безумное, в бледном лице — болезненное, нервное.
Лицо поляка превратилось в бесформенную массу крови и мяса. Тоненькими струйками кровь стекала с него и капала на грудь, рубашку, пиджак….
Поляк сидел неподвижно. В глазах его, залитых кровью, не было ни одной искорки жизни. Ни один мускул не дрогнул на его лице. Ни один стон не вырвался из его груди.
Нет, он не трус. Я напрасно обвинил его. Он очень крепкий человек. Трусы иначе ведут себя при таких допросах.
Возможно, что он одержим истерией страдания и не ощущает мучительных болей.
— Где ты был с 1-го по 10-е января? — голос Гали звучал гораздо спокойнее, чем раньше. Бешенство ее постепенно проходило.
— В Освенциме.
Поляк говорил с большим трудом. Запекшаяся кровь, наполнявшая его рот, мешала ему говорить.
— Так!.. Что же ты там делал?