— Едем в Опаву, в Армейский отдел контр-раэведки — сказал мне Шапиро.
В Опаву, так в Опаву. Мое дело маленькое — слушаться.
По дорогам творилось что-то невиданное. Мчались гвардейские минометы, судбекеры, зисы, пушки всех калибров. Проходила пехота, скрипели перегруженные телеги. Кричали офицеры, ругались солдаты.
В воздухе гудели десятки штурмовиков, С запада доносились взрывы снарядов, перекатный гром гвардейских минометов, шум, крик, выстрелы.
Горели села. Дым заволок все небо. Пахло гарью пожарищ.
Горели города. Никто не обращал внимания на развалившиеся дома, никто не тушил пожаров. Вперед! У каждого свое задание! Кому какое дело, что гибнет столько немецкого добра. Пусть!
В природе человека больше склонности к разрушению, чем к созиданию. Когда человеку приказывают разрушать, жечь, уничтожать — им нередко овладевает слепой разгул. Он любит смотреть на огонь, на огромные тучи дыма, и сам охотно поджигает еще незахваченные пожаром дома.
В Опаву мы приехали на второй день после занятия ее Красной армией. Улицы были завалены горами кирпича, мебели, мешками с песком, балками и разным хламом.
Из погребов, засыпанных развалинами, пробивались струйки горького дыма.
«Мин не обнаружено» — то и дело попадались нам надписи.