— Замечательный.
Отец любил сад, и я понимаю эту его любовь. Будучи мальчиком, он помогал деду засаживать новые деревья. Сад — его рук дело.
Развесистые яблони, груши, черешни… Вот та яблоня, под которой лежали вилы и грабли, посажена мною, когда мне было десять лет. Выросла как! И плоды на ней будут хорошие. А было это давно, очень давно. Тогда я еще не знал, что, кроме Хуста, есть на свете и «другие города, и что мир такой разнообразный и несовершенный. Да, тогда мне было хорошо. Как я переменился с тех пор. Верить не не хочется.
Мы присели на покос, в тени, под грушей. Мамка рассказывала про сельские новости, про нового старосту, священника, почтальона.
— Я часто заходила к бохтеру,[7] все справлялась, нет ли от тебя писем… — в голосе мамки был едва заметный, материнский упрек.
Я опустил глаза. Действительно, в течение семи месяцев я не написал ни одного письма домой. Не мог, по серьезным причинам.
Я не стал оправдываться, я знал, мамка давно простила мне.
Отец в разговоре не принимал участия. Он сидел, сдвинув брови, глядя куда то вдаль. Мамка продолжала посвящать меня в сельские новости. В течение полчаса я узнал, что цены на землю сильно упали, т. к. крестьяне, боясь колхозов, продают ее, но покупать никто не хочет; что многие убегают в Чехословакию и Венгрию; что в соседнем селе открыли десятилетку…
Каждое слово мамки будило во мне воспоминания. Одно за другим всплывали в моей памяти знакомые места, знакомые лица людей.
— Ты надолго приехал? — спросил неожиданно отец.