Майор заставил меня подписать в трех экземплярах бумагу, примерно такого содержания: «Обещаю, что нигде и никогда, даже под угрозой смертной казни, о работе своей в Управлении контр-разведки «Смерш» четвертого украинского фронта говорить не буду. Мне известно, что, в противном случае, я подвергаюсь строгому взысканию вплоть до высшей меры наказание — расстрела».
— Если вы убежите от нас в какое-либо иностранное государство, одна из этих бумаг с вашей подписью будет доставлена контр-разведке приютившего вас государства. Этого будет достаточно, чтобы вас там пустили в расход…
Я поблагодарил майора за отеческое предостережение. В душе я ждал конца всем этим методам запугивания, но, увы, пришлось пройти еще одно испытание.
Фотограф, безобразнейший сержант с глазами уголовника, снял меня в профиль. Огромной лапищей он поворачивал мою голову то справа налево, то слева направо. Я начал злиться. Что же это такое, наконец?
Отдел кадров определил меня на должность переводчика в третье отделение второго отдела.
Товарищ Колышкин, заведующий складами комендатуры, выдал мне офицерское обмундирование.
Майор Гречин, начальник 3-го отделения, плотный мужчина средних лет, с круглым веснушчатым лицом, с маленькими припухшими глазками и подозрительной улыбкой уголками губ, прочитал мне наставления.
— Никуда без моего ведома не отлучайтесь. С гражданским населением не связывайтесь. Строго предупреждаю вас относительно женщин (при этих словах майор хитро подмигнул глазками). У нас в Управлении их много. Можете с ними возиться, но ни в коем случае не входите в сношения с местными.
Я внимательно слушал майора. Он говорил официальным тоном, что означало беспрекословное повиновение и безоговорочное выполнение.
Вдруг, майор перешел на приятельский тон.