В разгар этих политических событий Ланни Бэдд, понявший, что в произведениях искусства заключены деньги, решил научиться добывать из них эти деньги. Герцогиня милостиво разрешила молодому американскому знатоку осмотреть свои фамильные сокровища. Сама герцогиня оказалась маленькой, сморщенной, смуглой старушкой, с искусственными челюстями, которые были ей, видно, не совсем по мерке. Внешность у нее была далеко не аристократическая, но Ланни уже знал, что такие случаи нередки, и не упустил ни одного из проявлений церемонной учтивости, каких могла ждать столь высокородная дама. Герцогиня была в черном — она носила траур по мужу, который был убит во время марокканских войн лет двадцать тому назад.

Она сама показала ему картины и поведала ему историю каждой из них; он внимательно слушал все, что она говорила, и запоминал ее слова. Он хвалил картины: техника его профессии не требовала, чтобы он скрывал свою любовь к большому искусству. Картина Эль Греко сказалась портретом духовного лица, предка герцогини: странная мужская фигура, с искаженными пропорциями, как часто у Эль Греко, неестественно высокая и худая, с длинными, тонкими пальцами, каких не бывает в природе. Мрачный портрет, почти зловещий, и Ланни не мог себе представить, чтобы Адела Мерчисон пожелала иметь такую картину у себя дома.

Но среди картин был Гойя — и какой Гойя! Самый подходящий для долины дыма и стали: фигура воина — блистательный образец, но вместе с тем упадочный и взятый чуть-чуть сатирически, как это свойственно Гойе; костюм, переливающий всеми красками, какими украшал себя военный человек той эпохи в торжественных случаях, скажем, являясь с рапортом о победе к королю Карлу IV По композиции это была замечательная вещь: все было построено так, чтобы сосредоточить внимание на высокой фигуре с лицом воителя и глазами хищной птицы. Да, если жена фабриканта зеркального стекла хотела приобрести нечто такое, что воспламенило бы ее воображение, что расшевелило бы университетских профессоров в ее городе, — то лучшего нельзя было и желать!

Здесь также был Веласкес, двойной портрет. Ланни читал, что многие картины, приписываемые Веласкесу, на самом деле сделаны его зятем; но при поверхностном взгляде их трудно отличить от подлинных, и за них дают большие деньги, потому что великий мастер, быть может, все-таки коснулся их своей кистью. Лай пи, еще только учившийся тонкостям своей профессии, спросил об этом герцогиню и увидел, что задел ее за живое. Он поспешил принести извинения, но понял, что цену он сбил — если дело дойдет до назначения цены.

Лишь уходя, он осмелился робко спросить хозяйку дома, не помышляла ли она когда-либо о том, чтобы расстаться с одним из этих сокровищ. Она гордо ответила, что никогда. Золтан Кертежи предсказывал, что она именно так и скажет. Повинуясь его инструкциям, Ланни тактично заметил, что, если у нее когда-либо явится такая мысль, он надеется, что она не преминет известить его, а у него есть друзья, которых это, возможно, заинтересует. Старушка на минуту задумалась, на ее лице появилось смущенное выражение, затем она сказала: Да, пожалуй, она согласна расстаться с одной-двумя; ко, разумеется, если цена будет очень, очень высокая. И торг начался.

Золтан наставлял Ланни: «Никогда, ни при каких обстоятельствах не называйте цифры, пусть цену назначает владелец». Ланни так и сделал, и герцогиня заявила, что за Эль Греко она хочет, по крайней мере, полтора миллиона франков, а за Веласкеса — не меньше двух миллионов, так как в эти выдумки насчет того, что картину писал дель Масо, она не верит. Нет, нет, это настоящий Веласкес, и притом одна из лучших его картин, репродукции с нее помещены во многих книгах по искусству. Затем Ланни осведомился о цепе на Гойю, и старая дама ответила, что не согласна расстаться с ним меньше чем за миллион — даже и одного франка не уступит. Ланни записал названия книг, в которых помещены репродукции; он рассчитывал, что их можно будет достать в Британском музее, так что не понадобится снимать фотографии. Он еще раз поблагодарил герцогиню и ушел.

III

Ланни отправил письмо своей клиентке, подробно рассказал ей о свидании с герцогиней, о ценах, назначенных за картины, и о том, где можно найти репродукции. Он советовал ей взять Гойю и уполномочить его выплатить миллион франков, но, разумеется, он постарается купить дешевле. Деньги — так советовал Золтан — надо перевести в Канны, в банк, на текущий счет Ланни, чтобы он мог получить их наличными, ибо чек или почтовый перевод это далеко не так эффектно, это гораздо менее ощутимо физически, чем толстая пачка новеньких хрустящих банкнот, Ланни послал письмо воздушной почтой, что было, новшеством, и не без трепета ждал результатов.

Через два дня пришла телеграмма: «Принимаю ваш совет высылаю деньги желаю удачи Адела Мерчисон».

Когда деньги были уже в банке, Ланни протелефонировал герцогине и попросил разрешения повидаться с ней по важному делу. Затем он поехал с Джерри в банк; их отвели в уединенную комнату, и туда же явилось целых три банковских чиновника в качестве свидетелей этой необыкновенной операции.