Вы хорошо знаете, что вам я обязан жизнью, и, верьте мне, я буду вам благодарен до гроба. Я никогда не забуду ни того счастья, которым вы дарили меня в течение восьми лет, ни вашей жизненной мудрости, ни вашей преданности. Но мои родители хотят для меня того же, чего вы хотите для Ланни, — чтобы у меня была семья, и нужно признать, что здравый смысл и традиции на их стороне. Я пишу это письмо, а на глазах моих слезы, и я знаю, что когда вы будете читать его — на ваших глазах тоже будут слезы. Покажите это письмо Ланни и попросите его, чтобы он простил меня и разрешил всегда вспоминать о нем, как о нежно любимом брате. Объясните, как найдете лучше, все это Марселине, и пусть она останется навсегда моей приемной дочерью и любимой ученицей. Я надеюсь, что мы не станем друг другу чужими и что вы найдете то счастье, для которого вы созданы и которое вы заслуживаете.
Прощайте, дорогая Бьюти. Отныне ваш брат и сын Курт»
— Пожалуйста, никому ничего не говори, — приказала Бьюти, стискивая руки. — Я вовсе не хочу портить всем удовольствие. Я почувствовала, что мне надо переменить обстановку, и приехала.
— И отлично сделала! — воскликнул сын. — Я очень рад, и остальные тоже будут рады.
— Все равно, этот разрыв вечной угрозой висел надо мной, так уж лучше конец. — Она не совсем была уверена, что это лучше, но старалась себя убедить.
Ланни принялся рассказывать о людях, с которыми встречался в Лондоне, о пьесах, которые смотрел, о выставке. Сезон был веселый; страна приходит в себя после всеобщей стачки, англичане опять начали наживаться. Время от времени он видел уголком глаза, что мать смахивает слезу, но притворялся, что не замечает. Ведь ее поджидали восемь добрых друзей, а дружба всегда была для нее эликсиром жизни.
— А что я скажу им, Ланни, — почему я приехала?
— Скажи, что не могла отказаться от удовольствия покататься на яхте. Только постарайся, чтобы глаза у тебя не были красные.
— Разве они красные? — и она вытащила из сумочки зеркальце. Теперь Ланни знал наверное, что, как ни тяжело ее горе, она его переживет.