На Ривьере сезон приходил к концу, а в Риме сезон начинался; и вдруг разнесся слух, что Барнсы уезжают в Вечный город. Дело было ясное: она бросалась прямо к нему в объятия. Управляющий заказал самолет и полетел в Рим, снял там палаццо, нанял слуг, и несколько дней спустя все было готово для встречи принцессы и королевы-матери. Предполагалось, что они будут приняты в самых аристократических кругах, представлены королю и королеве, окружены роскошью и славой; а Ланни Бэдду, небезызвестному в Италии антифашистскому агитатору, не разрешено будет даже присутствовать на ее свадьбе.

Антифашистский агитатор отправился во флигель и сказал Рику:

— Ну, старина, можешь писать свою пьесу.

V

Робби Бэдд приехал в Лондон. У него опять были неприятности с нефтяными промыслами в Аравии; а кроме того, он из себя выходил по поводу сообщений о том, что женевские политиканы, — так называл Робби Лигу наций, — грозят вмешаться в международную торговлю оружием. Они уже давно жевали эту тему, а теперь как будто раскачались и собирались действовать. Если изучить список тех участков земного шара, куда они хотели запретить поставки оружия, то оказывалось, что все это места, населенные темнокожими народами; но у некоторых из этих народов имелось золото, которое было ничуть не темнее всякого иного золота, и Робби Бэдд не видел оснований, почему бы не вести с ними торговлю.

А тут еще Бьюти написала ему, как обернулось дело с Ирмой Барнс, и это, разумеется, крайне расстроило отца Ланни. Он телеграфировал, предлагая приехать на Ривьеру, переговорить с миссис Барнс и попытаться опять наладить отношения; когда дня два спустя он узнал, что дамы бежали в Рим, он предложил поехать туда. У Ланни был крупный разговор с матерью, они ни до чего не договорились и решили, — пусть каждый телеграфирует Робби то, что сочтет нужным. Бьюти написала: «Очень прошу приехать. Твое вмешательство может быть решающим». Ланни написал: «Всегда рад видеть, но не хотел бы вмешательства в личные дела». Получив эти противоречивые телеграммы, Робби решил, что не плохо было бы поплавать и покататься на лодке в заливе Жуан; любопытно также взглянуть и на нового мужа Бьюти. Он сел в самолет, который доставил его в Париж, и на следующее утро вышел из экспресса в Каннах.

Выслушав эту историю, во всех подробностях, Робби никак не мог решить: что его сын — дон-кихотствующий чудак, или он просто не очень увлечен девушкой. Во всяком случае, этот макаронник, вероятно, женится на ней. В Каннах продавались римские газеты, Ланни купил несколько газет и перевел отцу разные заметки о том шуме, который поднялся в Риме по поводу прибытия богатой наследницы. — Вот это им нравится, и ей и ее матери, — сказал Ланни. — А я для этого не гожусь.

— Может быть, мне удастся воздействовать на старуху, — сказал отец.

— Ты не знаешь ее, — отозвался сын. — Она закурит сигару, пустит тебе дым в нос и прочтет целую лекцию о твоей распущенности. Она ненавидит мужчин и сочтет тебя тоже охотником за деньгами.

— Я был знаком с Дж. Парамаунтом, — задумчиво заметил Робби, — и я понимаю, почему она не питает особого доверия к мужчинам.