Робби писал насчет Захарова: он виделся с ним в Париже, и старик разыграл из себя какого-то египетского сфинкса; он твердил одно, что навсегда сложил с себя бремя деловых забот. Ланни, знавший, что значительная часть этого бремени теперь переложена на Робби, призадумался и кстати вспомнил приглашение Захарова посетить его. Молодому человеку вдруг захотелось помочь отцу. Во второй раз делал он подобную попытку в связи с Захаровым, причем первую нельзя было назвать удачной, правда, на этот раз он приглашен, и вторгаться ему не придется.
Он позвонил на авеню Гош, и ему ответили, что сэр Базиль дома и рад его видеть. Приближаясь к знакомому дому, он заметил, что над одной из его труб вьется дым; другой посетитель, может быть, нашел бы странной подобную прихоть — топить камин в гостиной в такой теплый весенний вечер; но Ланни был поглощен делами отца и тем, что он скажет старому греческому коммерсанту. Будучи одарен пылкой фантазией, Ланни уже сочинил целый детективный роман, в котором один из самых беспощадных и ловких интриганов Европы то и дело выдает себя очень молодому франко-американскому идеалисту.
Однако самое необузданное воображение не могло бы выдумать того, что увидел Ланни, когда старик-дворецкий ввел его в гостиную. Все было здесь так же, как и много лет назад при герцогине, с той только разницей, что на персидском ковре перед камином стояло несколько металлических ящиков и деревянных сундуков, а среди них, скрестив по-турецки ноги, восседал кавалер французского ордена Почетного легиона и рыцарь-командор английского ордена Бани. Однако он не имел на себе ни одной из соответствующих этим орденам регалий; наоборот, он даже сбросил смокинг, валявшийся тут же на кресле, а затем, — так как ему, видимо, становилось все жарче — и верхнюю рубашку и остался в нижней; он созерцал пламя ярко пылавших дров, к которым время от времени еще подбрасывал пачки бумаги.
— Ну, молодой человек, — сказал он, улыбнувшись своей странной улыбкой: улыбался только рот, а глаза оставались серьезными, — вы явились в такой момент, который когда-нибудь, может быть, назовут историческим. — Сам он не встал, но предложил Ланни: — Садитесь сюда, — и указал ему на кресло, стоявшее сбоку камина, где не так веяло жаром. — Снимайте пиджак, — добавил он, и Ланни снял, так как в этой закупоренной комнате было, действительно, нестерпимо жарко.
Что за странный каприз побудил сэра Базиля принять гостя в такую минуту? Он всегда обращался Ланни иначе, чем со всеми остальными людьми, насколько Ланни мог судить по словам всех знавших Захарова. Впервые сын Бэдда появился у него в роли совестливого воришки, — он и потом время от времени посещал его, все тот же странствующий идеалист и бродячий философ, словно перенесенный сюда из иного мира и игравший в игру жизни по нелепым правилам собственного изобретения.
— Вы, может быть, читали о сожжении арабами Александрийской библиотеки? — вопросил старый коммерсант.
Когда гость ответил утвердительно, Захаров добавил: — Ну, так сейчас вы присутствуете при событии не меньшей важности.
— Насколько мне известно, историки до сих пор жалеют об этой утрате, сэр Базиль.
— Об этом пожаре будут жалеть только шантажисты. Я спасаю в огне доброе имя большинства известных людей моего времени.
— Я слышал, что вы в молодости были пожарным, — решился пошутить молодой человек.