Ланни пришлось также познакомиться и с домочадцами, и тут от него потребовалось немало такта. «Дж. П.» был склонен к благотворительности, и его вдова поддерживала эту традицию. Бывшая гувернантка и бывший личный секретарь хозяина жили в доме и пользовались правами членов семьи, но, так сказать, наполовину: они обедали со всеми, за исключением тех дней, когда бывали гости, и тогда они тихонько исчезали. Затем в доме жила сестра Фанни, старая дева, и две тетки, которые считались членами семьи как бы на три четверги: они скрывались лишь тогда, когда бывали особо важные гости.
В поместье жили также бывшие слуги — старики в отставке, при случае оказывавшие хозяевам мелкие услуги. Одной из многочисленных обязанностей миссис Фанни было придумывать для них занятие: она терпеть не могла праздных людей. За неимением лучшего, она заставляла их обслуживать друг друга: если одному надо было ехать к зубному врачу, другой отвозил его; если одна из женщин заболевала, другая ходила за ней. Они могли ненавидеть друг друга, но исполняли то, что им было приказано. Все эти люди старались услужить Ланни, и их смирение, их благодарность за то, что они как-то существуют, вызывали в нем глубокую жалость. Правда, они не падали на колени и не касались лбом земли, когда он проходил, но ему чудилось, что в мыслях своих они это делают. И это являлось одной из причин, почему ему было нелегко играть роль «принца-супруга». Но что поделаешь, он не мог изменить мир или тот факт, что он стал «мистером Ирма Барнс».
ГЛАВА ВТОРАЯ
Кутящий Нью-Йорк
I
На второй неделе октября в Нью-Йорке открылась выставка Детаза, и Ланни чувствовал, что обязан присутствовать: это его долг перед Золтаном и перед матерью. Ирма охотно сопровождала его, еще в Лондоне ей было очень весело на выставке, она познакомилась там со многими примечательными людьми. В Нью-Йорке начало осени — самое приятное время года; погода стоит прекрасная, театры открыты, «все» уже вернулись с загородных вилл или из-за границы.
Выставка была открыта и оказалась тем, что в Нью-Йорке называют «нокаутом», или, если хотят выразиться более изящно, сенсацией. Тут было все, что требуется Нью-Йорку: настоящее искусство, признанное Люксембургским музеем и получившее визу руководящих критиков Парижа и Лондона; мелодраматическая история, которая давала журналистам материал для статей, а посетителям — для разговоров; вдова художника, великосветская женщина — хотя, правда, чуть-чуть эксцентричная, — два ее портрета висели тут же на стене; затем пасынок художника и его молодая жена — они не висели на стене, но были не менее существенной частью выставки, чем картины. А за кулисами искусно действовал Золтан, старавшийся извлечь максимум из всех этих выгодных обстоятельств.
В день открытия на выставке толпилось множество виднейших представителей как высшего света, так и художественного мира. Печать отозвалась на вернисаж, как на премьеру какой-нибудь оперы, когда обычно помещают две рецензии — одну о музыке и певцах, другую о присутствовавших знаменитостях, об их брильянтовых колье, рубиновых диадемах и двойных нитках жемчуга. Критики решили, что пейзажи Детаза свидетельствуют о большом, хотя и не особенно оригинальном таланте; зато его последние вещи, рожденные в огне войны, являются подлинным откровением человеческого духа. Они называли «Страх» шедевром, а в «Сестре милосердия» видели сочетание истинного благородства с той самой простотой, которая позволяла сравнивать эту картину со знаменитым творением Уистлера — портретом его матери.
В результате, на второй день выставки Золтан сообщил Бьюти о том, что за «Сестру» предлагают пятнадцать тысяч долларов, а несколько дней спустя покупатель — крупный медный магнат — удвоил предложенную сумму. Это было великим соблазном для Бьюти, но Ланни сказал — нет. Он ни за что не расстанется ни с одним из портретов матери. Бьюти понимала, что для нее эти портреты — неисчерпаемый источник общественного престижа: так хорошо и приятно было показывать их и себя в Париже и Лондоне, а впереди еще были Берлин, Мюнхен и Вена, Бостон, Чикаго и Лос-Анжелос, и, может быть, даже Ньюкасл, штат Коннектикут. Кто знает?
После лондонского успеха цены на картины были значительно повышены; но публику это ничуть не отпугнуло. Нью-Йорк был полон людей, имевших деньги и рассуждавших, как Ирма: — Для чего их иметь, как не для того, чтобы тратить?