Гурт выложил на стол восемьдесят цехинов, а Исаак, медленно пересчитав деньги, выдал ему расписку в получении коня и денег за доспехи.
У еврея руки дрожали от радости, пока он завёртывал первые семьдесят золотых монет;последний десяток он считал гораздо медленнее,разговаривая всё время о посторонних предметах, и по одной спускал монеты в кошель. Казалось, что скаредность борется в нём с лучшими чувствами, побуждая опускать в кошель цехин за цехином, в то время как совесть внушает, что надо хоть часть возвратить благодетелю или по крайней мере наградить его слугу. Речь Исаака была примерно такой:
- Семьдесят один, семьдесят два; твой хозяин- хороший юноша. Семьдесят три… Что и говорить, превосходный молодой человек… Семьдесят четыре… Эта монета немножко обточена сбоку… Семьдесят пять… А эта и вовсе лёгкая… Семьдесят шесть… Если твоему хозяину понадобятся деньги, пускай обращается прямо к Исааку из Йорка… Семьдесят семь… То есть, конечно, с благонадёжным обеспечением…
Тут он помолчал, и Гурт уже надеялся, что остальные три монеты избегнут участи предыдущих.
Однако счёт возобновился:
- Семьдесят восемь… И ты тоже славный парень… Семьдесят девять… И, без сомнения, заслуживаешь награды.
Тут Исаак запнулся и поглядел на последний цехин, намереваясь подарить его Гурту.Он подержал его на весу, покачал на кончике пальца, подбросил на стол, прислушиваясь к тому,как он зазвенит. Если бы монета издала тупой звук, если бы она оказалась хоть на волос легче, чем следовало, великодушие одержало бы верх; но, к несчастью для Гурта, цехин покатился звонко, светился ярко, был новой чеканки и даже на одно зерно тяжелее узаконенного веса.У Исаака не хватило духу расстаться с ним,и он, как бы в рассеянности, уронил его в свой кошель, сказав:
- Восемьдесят штук;надеюсь,что твой хозяин щедро наградит тебя.Однако ж, - прибавил он,пристально глядя на мешок,бывший у Гурта,- у тебя тут, наверное, ещё есть деньги?
Гурт осклабился, что означало у него улыбку, и сказал:
- Пожалуй, будет ещё столько же, как ты сейчас сосчитал.