— Вы всегда были моею заступницей, Эли, — сказал Мортон, и домоправительница отнеслась совершенно спокойно к этому фамильярному обращению, — вы никому, кроме себя самой, не позволяли меня бранить, я в этом уверен. Но где же дядя?
— В Эдинбурге, — ответила Элисон. — Почтенный джентльмен предпочел уехать да посиживать у камелька, пока в нем теплится огонек. Беспокойный он человек и всегда чего-то боится, — да вы знаете не хуже моего, каков наш хозяин.
— Он, надеюсь, здоров? — спросил Мортон.
— Нельзя пожаловаться, — ответила домоправительница, — да и с добром пока что благополучно; уж мы изворачивались, как только могли, и хотя солдаты из Тиллитудлема отобрали у нас корову — ту самую, красную, и еще старую Хекки (вы помните, конечно, обеих), но зато и продали нам задешево четырех — тех, что гнали в тиллитудлемский замок.
— Продали? — переспросил Мортон. — Как это продали?
— А так, что их послали собирать продовольствие для гарнизона, — ответила домоправительница, — вот они и принялись за свое — разъезжать по всей округе, меняя и продавая, что успели собрать, совсем как гуртовщики в западных округах. Я уверена, что майору Беллендену досталась самая малость, хотя они всюду забирали от его имени.
— В таком случае, — торопливо проговорил Мортон, — гарнизон, вероятно, терпит лишения?
— Конечно, терпит, — ответила Эли, — в этом можно не сомневаться.
Неожиданная мысль озарила Мортона: «Берли сознательно меня обманул; его религия так же допускает коварство, как и оправдывает жестокость».
— Я не могу оставаться, миссис Уилсон, я должен немедленно ехать.