— Уж ты, тетка Афимья, не сумлевайся, — сказал он старухе в ответ на ее жалобу: — жив не хочу быть, а сынка твоего усмирим важно!.. Он нам во как насолил, — так уж ты не сумлевайся…
И точно: староста представил дело Ивану Данилычу в самом черном виде; налгал ему с три короба, рассказав, что будто бы Трифон, после того как высадили его из старост, стал сильно вином зашибаться, а поэтому всякую почти ночь спьяну выгоняет мать свою из избы, и что будто вся деревня опасается, как бы уголовщина не вышла в Трифоновом доме.
Это очень удивило барина.
— Да ты не клеплешь ли на него, Ермил? — сказал он старосте.
— Помилуйте, батюшка, — отвечал Ермил, крестясь усердно, — да на сем бы мне месте…
— Ну, ну! — перервал барин и стал ходить по комнате в раздумье.
— Так как же ты думаешь, Ермил? — спросил он его наконец.
— А насчет чего, батюшка?
— Да вот насчет Трифона… Я, право, не знаю… человек он не молодой, да и хороший мужик был.
— Прикажите, батюшка, на миру его наказать.