- Да ведь где же все упомнить? Мало ли чему нас с вами учили.
- То-то погодить бы смеяться-то; книжку бы сперва протвердить.
- И рад бы протвердить, - говорил Рязанов, всходя по ступенькам на террасу, - да все некогда.
- Да не закусить ли нам, господа? - Вдруг заговорил Щетинин.
IV
Прошла еще неделя. Ни в занятиях, ни в образе жизни Щетининых не произошло никакой существенной перемены. Рязанова в доме почти не слышно было: он с утра уходил куда-нибудь в поле, или взбирался на гористый берег реки и с книгою просиживал под деревом до обеда; или уезжал с дьячковым сыном на острова и, сидя в камыше по целым часам, смотрел, как он ловит рыбу; иногда заходил в лавочку. После обеда туда обыкновенно многие заходили посидеть: волостной писарь, из дворовых кто-нибудь, а то, случится, иной раз заедет кто-нибудь по дороге и забежит трубочки покурить, рюмочку выпить. Вот сойдутся человека три - и в карты. Сидит Рязанов в лавочке на пороге и смотрит на улицу. Жара смертная; на двери балык висит, а жир из него так и течет, мухи его всего облепили; в лавочке брань идет из-за карт:
- Сейчас дозволю себе пять плюх дать, - кричит лавочник.
- Какое ты имеешь полное право в карты глядеть? - спрашивает писарь.
- Я не глядел.
- Нет, глядел.