И люди, и дома, и мостовые, и небо, и все события переплелись и смешались в один сплошной хаос.
Торговля постепенно замерла, лишь магазины дорожных и походных вещей, рестораны и винные погреба бойко, напропалую грабя, — отторговывали последние часы.
Рестораны и увеселительные дома были полны штабной молодежи и женщин… Все спасали Россию.
Госпитали, лазареты, приемные покои также полны и набиты тысячами раненых, обмороженных и сыпно-тифозных, в массе своей, все насильственно мобилизованных крестьян. Без всякого ухода, с открытыми зияющими ранами, с гангренозными отмороженными частями тела, вперемежку с сыпно-тифозными, лежали на голом полу в неотапливаемых помещениях. Проклятия, отборная ругань по адресу начальства и в его же присутствии.
Стоны, бред раненых и больных, — все это наполняло воздух. К этому все привыкли и не обращали внимания.
Вокзалы, штабы, учреждения военных частей, в свою очередь, переполнены, но переполнены своей, близкой публикой, стремящейся возможно быстрее бежать из Харькова.
Во всех учреждениях, казенных и частных, вывешены объявления, призывавшие граждан к спокойствию. Рядом с ними — объявления о порядке выезда из Харькова и указания, как получить билеты.
Рядом производилась запись. Некоторые, для большего спокойствия, успевали в течение суток записаться в трех-четырех местах.
Южный вокзал и вся прилегающая к нему территория неузнаваемы. Какая-то дикая свистопляска, смесь людей всех возрастов и положений.
Тысячная одичалая толпа. Временами она удивительно спокойная и только непрерывно несущийся гул говорит о ее жизни.