Все это вызывало еще большую озлобленность населения, но оно молчало и пряталось перед «всемогущим» генералом Кутеповым.
Наконец, в последние 2–3 дня, когда уже был слышен грохот орудийной стрельбы, начались погромы и грабежи, уже никем и ничем не сдерживаемые.
Все награбленное укладывалось в сани и повозки и вывозилось. Некоторые успевали проделать эту операцию, с вывозом и обратно, по два-три раза.
Проходившие артиллерийские части останавливались, выбрасывали из передков и зарядных ящиков патроны и нагружали их награбленным добром. Все были пьяны и в крови.
Раненых и больных расстреливали, чтобы они не достались «как трофеи» большевикам. Пленных красноармейцев также расстреливали тысячами.
Железнодорожные пути были забиты поездными составами.
Беженцы, оставив вагоны и бросив все, убегали в город — дальше от творившегося ужаса, но попадали в еще больший ад. Раненые и больные, кто мог передвигаться, группами и в одиночку оставляли вагоны. Полуголые, грязные, окровавленные — они ползли во все стороны, несмотря на снег и холод. Некоторые — более слабые — падали и умирали, застилая своими трупами пространства между вагонами. Очередной поезд с больными и ранеными стоял уже на выходе и ждал сигнала к отправлению. Неожиданно выскочившая группа офицеров, человек 10–12, бросилась к паровозу и, несмотря на нечеловеческие крики и мольбы раненых, отцепили паровоз, расстреляв врача за неповиновение.
Под угрозой машинист отвел паровоз к другому составу, груженному… награбленным добром, женщинами и офицерами.
Оставшихся раненых расстреляли из пулеметов.
В стихийном ужасе, не щадя никого, убивая по дороге женщин, детей, стариков, слабосильных и раненых, звериное добровольчество понеслось по направлению в Новороссийск.