Когда он снова пришел в себя, он увидел, что рядом с его кроватью на табуретке сидит Пелагея. Он не сразу узнал ее. Старуха была в белом халате, в черном платке, и лицо ее сильно изменилось за последние дни.
— Татьяна жива? — спросил Джек.
— Похоронили в четверг в саду, — ответила Пелагея просто, по-крестьянски. — Попа не было. Зато народу собралось…
Джек закрыл глаза, и по лицу его побежали слезы.
— Яшенька, — зашептала Пелагея горько, — говорила я тебе, что не рука на помещице жениться. Не послушал ты меня, вот и вышло…
— Эх… При чем здесь помещица, мать?
— Яшенька, — продолжала Пелагея, — ведь это она тебя погубила, она. Докторица правлению сказала, что не будешь ты жить.
— Это мы еще посмотрим, — сказал Джек слабо, но с задором. — А почему ты говоришь, что Татьяна виновата?
— Так ведь она на сторону Скороходова стала. И меня в грех ввела. Уговорила в Чижи слетать, предупредить Пал Палыча, что коммуна его ночью выселить хочет. Я сдуру пошла, думала, что зла от этого никакого не будет, одно добро. А он, пес, не болен был, а притворялся. Мне виду не подал, все стонал, а ночью пришел с ружьем и начал палить. В городе сознался, что хотел коммуну сжечь, а тебя застрелить. Думал, что это ты его выселить настоял. Во злость-то какая! Никому я об этом не говорила, ни Катьке, никому. Тебе первому сказала, чтоб легче помирать было.
Пелагея сдвинула платок на лицо и заплакала. Джек лежал с закрытыми глазами, и Пелагея уже думала, что он умер.