— Батюшки, сколько воды налили! Мойтесь хорошенько. Федя, намыливай лучше шею. Боря, оттирай чернила! Нет, нет, не выпущу с такими руками! А ты почему не обтирался?
— Да я обтирался, — захныкал Игорь Прокопец, — я уж высох.
В конце коридора мелькнул белый халат. Зоя побежала навстречу, но это была не тетя Соня, а Марья Павловна. Лицо у нее было доброе, в мелких морщинках, карие глаза ласково блестели, блестела и золотистая прядка волнистых волос на лбу.
— Ты почему, Зоечка, не одеваешься?
— А где тетя Соня? — с надеждой спросила Зоя.
— Уехала.
— Уехала! — печально повторила Зоя и пошла одеваться.
В перемену Марью Павловну позвала встревоженная Феня. Они отошли в сторонку.
— Мать приходила, — таинственно зашептала Феня, — этой новенькой-то. Расспрашивала у сторожа Кузьмы, верно ли она у нас. Ну только это такая мать, просто горе! Соседка мне все рассказала. Отец-то девочки уехал с осени на Дальний Восток, тигров для кино снимать. Ну вот. Отец хороший, любит девочку, заботливый, а мать-то — это мачеха, значит, — недавно с ними живет. Чудная она какая-то. То поет и смеется, а то вдруг заплачет. Соседка говорит, она раньше на сцене пела. Очень, говорят, хорошо пела артисткой. Ну, а потом голос у ней пропал, вот она на девочке злость и срывает. «Мне, — говорит, — надо к морю ехать голос лечить, а отец твой меня нянчиться с тобой оставил». Ну, известно, девочка-то ни при чем, да и отца тоже послали от кино работать.
— Что ж, она хочет взять девочку? — спросила Марья Павловна.