А деревня хохотала до „уморушки" над этой картиной. Хохотала сыто, обидно, с удовольствием.
И пока не решил, как быть, пока прислушивался к сердцу своему, к тихим шагам радости, ошеломившей душу, распорядилась каменная судьба по-своему; убили парни Ульяну, захотевшую быть верной любви своей. Привязали ночью нагую к кресту на глухом кладбище «первозимком» — там и замерзла.
Не вынес этого Волк, взял и повесился.
Но те же люди не дали умереть. Скараулили, отходили. И долго смеялись потом, но уже удивленно.
Он остался жить. И только часто ночами, где-нибудь за селом, слушали его песни. Он пел долго, по целой ночи, покачиваясь как пьяный, с полустоном, полугорем.
Внизу, у ног его, молчали хаты, стоял как замерзший, неподвижный дымок над ними, а сверху с пепельного неба сияли хрустальные звезды, похожие на золотые ресницы в слезах.
Говорить Волк не любил, и за одиночество среди людей еще больше укрепилось за ним прозвище — „Волк".
Как-то зимой, в суровую сибирскую деревню бросили горсть новых людей — бросили и забыли; не дали ни скота, ни пособия, или набили этими деньгами карманы старшины да писаря.
Тосковали и мерзли дети и жены в чужой, неприветной природе; расползлись по заработкам мужики, остался только один — Никита Бунтарь. Не мог он уйти от маленькой дочери и жены, не поднимавшейся уже год с постели. Тяжелым трудом сколотил он денег к весне на корову; переделал на избу заброшенную баню за околицей. Но возмутился чем-то. Не за спиной, а вслух возмутился в «присутственном месте» Никита.
И увезли Бунтаря. Убежал он и задушил писаря, грозил старшине — много правды выведал где-то мужик.