Он оглянулся направо и налево, затем сказал:
— Ветер с востока!
Стахурский молчал. Действительно, дул свирепый ост. Иногда он переходил на ост-норд-ост и тогда становился еще яростней.
Шеф ближе придвинулся к Стахурскому, полагая, очевидно, что тот не услышал его слов, и повторил:
— Ветер с востока… — И несколькими мгновениями позже прибавил: — Как бы он не сдул нас с земли…
Шеф говорил по-немецки, но как-то особенно старательно, словно следя не столько за точностью смысла, сколько за правильностью выговора, и прислушивался к своим словам. Он был, кажется, тиролец и старался говорить с чистотой немецкого литературного диалекта и берлинского произношения.
Стахурский молчал. Фраза была безразличная, в ней не было ни вопроса, ни приказа, это были нейтральные слова, которые обычно говорят, только чтобы выразить случайно мелькнувшую в голове мысль. Ветер дул с востока и действительно мог все смести с земли, как только что смел двух несчастных военнопленных.
Но шеф придвинулся к Стахурскому еще ближе и произнес над самым ухом, однако не глядя на него:
— Ветер с востока. Как бы он не сдул нас с земли…
Он сказал это не по-немецки, а по-русски.