Он доверчиво взглянул на Стахурского, и в его взгляде отразился страстный призыв к взаимопониманию.
Стахурский из-под маски Шмаллера украдкой следил за каждой малейшей переменой в лице Клейнмихеля.
Так прошло какое-то время.
Наконец Клейнмихель утомленно посмотрел на Стахурского.
— Да, — весело и раздумчиво произнес он, — иначе и быть не может. Знаете, Стахурский, я должен признаться, что просто очарован квалификацией советских разведчиков. Скоро тридцать лет как я работаю в этой области, и никогда, нигде — а я работал во всех странах Европы — мне не приходилось встречать таких блестящих разведчиков, как среди советских подпольщиков. Оцените, что мне удалось выследить и разоблачить вас. Вы — блестящий агент. Можете мне верить. Ведь я агент старейшей разведки в мире. Интеллидженс сервис!
Клейнмихель — или тот, кем он был, — поднялся, оттолкнул кресло ногой, обошел стол и приблизился к Стахурскому.
— Олл райт, коллега! Я хорошо проверил, с кем имею дело. Теперь мы можем уверенно действовать вместе в интересах наших государств. В этой войне их интересы общие, и у нас, разведчиков наших государств, цель теперь одна.
Клейнмихель взял руку Стахурского — это была рука Шмаллера, вялая и бессильная, — и крепко ее пожал. Потом он отпустил руку Стахурского, и рука Шмаллера упала, как неживая. Шеф стоял перед ним — массивный, уверенный в себе, довольный и улыбающийся.
— Я, агент Интеллидженс сервис, принял образ начальника строительной конторы на строительстве секретной ветки. Должен признаться, я вовсе не уверен, что по этой ветке пройдет именно поезд Гитлера, а не его двойника. Возможно, что тут проедет двойник, а по магистрали сам Гитлер. Возможно также, что в обоих поездах поедут двойники, а Гитлер прилетит на самолете. Немцы любят театр, даже больше, чем он необходим для конспирации, — с презрительной улыбкой сказал Клейнмихель. — Но вас это не должно тревожить: на то я агент Интеллидженс сервис, а вы советский разведчик, чтобы мы установили все точно и нашли способ уничтожить этого ублюдка. Не так ли, дорогой коллега?
Стахурский молчал. Шмаллеру тоже нечего было сказать.