Но вот вследствие ссоры, возникшей между двумя современными греками, один из них, в отместку другому, пришел к нам и раскрыл тайну диалога Макшейна, как я разъяснил ее выше. Это разоблачение дошло до слуха доктора, сознававшего, что нам представляется возможность оправдаться перед военным судом (мы приближались к Ямайке) и вместе с тем уличить его, Макшейна, в предумышлении и невежестве, а потому он столь успешно вступился за нас перед капитаном, что через несколько часов мы получили свободу и приказ вернуться к исполнению своих обязанностей.

Для меня это было счастливым событием, так как все мое тело было обожжено солнцем, а все члены оцепенели от неподвижности; но мне еле-еле удалось убедить валлийца, чтобы тот согласился на такую милость, ибо он предпочитал в своем упрямстве остаться в оковах впредь до оправдания его военным судом, который, как он верил, воздаст должное его врагам.

Наконец я указал ему на ненадежность исхода судебною разбирательства, на преимущества и влиятельность его противников и обольстил его надеждой на то, что он даст выход своему желанию отомстить, расправившись собственноручно с Макшейном по возвращении в Англию. Этот последний довод имел для него больший вес, чем остальные, и убедил его спуститься вместе со мной в кубрик; как только я вошел туда, воспоминание об усопшем друге пробудилось во мне, и мои глаза наполнились слезами. Мы уволили нашего вероломного юнгу, несмотря на его слезы, мольбы и покаяния в содеянном; но совершили это после того, как он сознался нам, что лекарь подкупил его дать показания против нас парой чулков и двумя старыми клетчатыми рубашками, которые у него уже отобрал слуга лекаря.

Когда доктор прислал нам ключи от наших сундучков и шкапов, мы задержали посланца, пока не освидетельствовали их содержимого; мой сотоварищ, обнаружив, что его чеширский сыр съеден до корки, бренди выпит и луковицы исчезли, пришел в ярость, которую излил в проклятиях и поношениях на слугу Макшейна, угрожая судебным преследованием за воровство. Парень в свою очередь клялся, что у него не было ключей вплоть до того момента, когда его хозяин поручил ему отнести их нам.

— Клянусь погом, — кричал Морган, — который есть мой судья и мое спасение, кто пы ни стянул мою провизию, но он вшивый, нищий, негодный мошенник! И, клянусь душой моих предков, я подниму дело и опвиню его и предам суду, если только узнаю, кто он такой!

Случись это несчастье на море, где нельзя было возместить потерю, вероятно сей потомок Карактакуса окончательно лишился бы рассудка; но когда я заметил, что этой пустячной беде легко пособить, он слегка успокоился и примирился с происшедшим.

Немного погодя после этого припадка бешенства в каюту вошел лекарь под предлогом достать что-то из аптекарского шкапа и, улыбаясь, поздравил нас с освобождением, которого, по его словам, с большим трудом ему удалось добиться у капитана, справедливо разгневанного нашим поведением; но он, доктор, поручился за нас и надеется, что мы не дадим ему повода раскаиваться в его доброте. Без сомнения, он ожидал признательности нашей за эту мнимую услугу, так же как и общей амнистии за прошлое; но он имел дело с людьми, которые не так легко могут простить обиды, как он воображал, или забыть, что если мы и обязаны были освобождением его предстательству, то виновником наших бедствий был он. Я сидел молча, а мой сотоварищ ответил:

— Что там говорить! Это неважно. Пог читает в сердцах людей, всему есть время, как сказал мудрец, время есть просать камни и время есть сопирать их вновь…

Лекарь, по всем признакам, был в замешательстве, услышав такой ответ, и с раздражением вышел, шепча что-то вроде: «неблагодарность», «негодяи», на что мы не сочли нужным обратить внимание.

Наш флот, соединившись с другим, нас поджидавшим, стоял на якоре около месяца в гавани Порт Ройял на Ямайке, и в течение этого срока немало было проделано, несмотря на клевету иных людей, утверждавших, что здесь мы ровно ничего не делали, — стояли на якоре, выжидая погоды, подходящей для задуманного предприятия, с той целью, чтобы вест-индская эскадра, извещенная о нашем прибытии, могла бы присоединиться к нам с запасами снаряжения и провианта у западной оконечности Испаньолы, откуда мы могли бы прямо итти на Картахену, прежде чем противник займет выгодное положение для обороны или догадается о нашем замысле.