В то время как я стоял на крыльце в унынии и нерешительности и извергал потоки проклятий на вора, ограбившего меня, и на старого монаха, порекомендовавшего его мне, к гостинице подъехал молодой джентльмен, богато одетый, в сопровождении лакея и двух слуг в ливреях. Мне показалось по его лицу, что он добр и благодушен, и как только он вышел из кареты, я обратился к нему и в нескольких словах объяснил мое положение. Он выслушал очень вежливо и, когда я кончил рассказ, промолвил:

— Чего же вы хотите от меня, мсье?

Я был весьма смущен таким вопросом, которого не задал бы ни один благородный или обладающий здравым смыслом человек, и вместо ответа низко поклонился. Он поклонился еще ниже и быстро проследовал в дом, а хозяин гостиницы дал мне понять, что я преграждаю посетителям путь и наношу им обиду, а ему могу причинить великий ущерб. У него не было необходимости говорить сие вторично; я немедленно покинул это место и столь был взволнован горем, гневом и негодованием, что у меня из носа хлынула кровь.

В таком исступленном состоянии я покинул Нойон и пустился в поля, где бродил, как безумный, пока силы мне не изменили и я не был вынужден опуститься наземь под деревом, дабы дать отдых моим усталым членам. Тут моя ярость иссякла, я почувствовал муки голода и впал в молчаливую печаль и меланхолическое раздумье. Я перебрал в памяти все преступления в каких был повинен, и нашел, что их так мало и столь они пустячные, что нельзя было признать правосудным то провидение, которое, обрекши меня на столько несчастий и опасностей, бросило в конце концов умирать с голоду в чужой стране, без друзей и знакомых, которые могли хотя бы закрыть мне глаза и отдать последний долг человеколюбия моему жалкому телу. Тысячу раз я желал себе превратиться в медведя, чтобы уйти подальше от негостеприимных людских притонов в леса и пустыни, где я мог бы жить, полагаясь только на свои способности, независимый от предательства друзей и высокомерного презрения.

Так я лежал, стеная о своем злосчастье, как вдруг услышал звуки скрипки и, подняв голову, увидел группу мужчин и женщин, танцевавших на траве неподалеку от меня. Мне показалось, что самое подходящее время привлечь к себе сострадание должно наступать тогда, когда исчезает всякая себялюбивая мысль и сердце наполняется весельем и радостью, вызванной общительностью; поэтому я поднялся и приблизился к этим счастливым людям, в которых тотчас же узнал солдат с их женами и детьми, развлекающихся на отдыхе после утомительного перехода. Я никогда раньше не видел такого сборища пугал и не мог также примирить их изможденные, худые лица, их убогие лохмотья и другие внешние знаки крайней нужды с веселым их видом. Однако я приветствовал их, а они ответили также очень вежливо приветствием, после чего образовали круг, в центре которого я очутился, и принялись плясать. Это веселье возымело чудесное действие на мое душевное состояние. Меня заразило их оживление, и, несмотря на мое угнетенное расположение духа, я забыл свои заботы и принял участие в их сумасбродствах. Достаточно позабавившись, женщины расстелили на земле свою верхнюю одежду и выложили из заплечных мешков лук, хлеб и несколько фляг плохого вина. Приглашенный участвовать в этом пире, я уселся с ними и никогда за всю мою жизнь так вкусно не ел.

Закончив трапезу, мы снова пустились в пляс, и теперь, подкрепившись, я постарался вовсю, вызвав всеобщее восхищение. Я был награжден тысячью комплиментов и изъявлений в дружбе; мужчины одобряли мою внешность н ловкость, а женщины громко возносили хвалу моей bonne grace[65], сержант, в частности, был так любезен со мной и описывал с таким искусством удовольствия солдатской жизни, что я стал прислушиваться к его предложению завербовать меня на службу; и чем больше я раздумывал над своим положением, тем больше убеждался в необходимости принять решение без отлагательств.

Посему, зрело обдумав доводы pro и contra[66], я выразил согласие и принят был в Пикардийский полк, считавшийся, по его словам, одним из старейших полков в Европе.

Рота, в которую входил этот отряд, была расквартирована неподалеку в деревне, куда мы отправились на другой день, и я был представлен моему капитану, которому пришелся, кажется, по душе мой внешний вид, и он дал мне крону на выпивку, приказав выдать мне одежду, оружие и снаряжение. Затем я продал свою ливрею, купил белье и, постаравшись научиться экзерцициям, в самый короткий срок стал заправским солдатом

Это произошло незадолго до получения нами приказа присоединиться к некоторым другим полкам и спешно итти в Германию на подкрепление к маршалу герцогу де Ноайль{71}, расположившемуся лагерем на берегу реки Майн, чтобы следить за движением английских, ганноверских, австрийских и гессенских войск под командованием лорда Стэра.

Итак, мы двинулись в путь, и я познакомился с той стороной солдатской жизни, которая до сей поры была мне неведома.