— Эй вы, мистер Рентер! Я знаю, вы хорошо умеете подражать и проказливы, как обезьяна, потому что видел, как вы не раз упражнялись в сих способностях сегодня на мне и на других. А теперь я хочу посмотреть, отличаетесь ли вы также еще и проворством. Посему извольте немедленно прыгнуть через эту шпагу!
Я вытянул руку, держа шпагу горизонтально на высоте трех футов от пола, и крикнул:
— Раз… два… три… хоп!
Но вместо того, чтобы исполнить команду, он схватил свою шляпу и шпагу и, подражая манерам, чванному виду и голосу Пистоля, разразился такими возгласами:
— Ха! Неужто должен я совершить сей бесславный прыжок лесной обезьяны, пойманной в горном лесу! Смерть, убаюкай меня, сократи мои горестные дни и положи мою голову на колени фурии!
Это шутовство не оправдало его ожиданий, ибо к тому времени компания возымела желание увидеть его в новой роли. Мистер Бентер попросил меня держать шпагу фута на два повыше, чтобы актер получил возможность показать свое усердие. Художник сказал ему, что, если представление пройдет с успехом, он порекомендует его, как волтижера, владельцам Сэдлерс Уэлс, а Брэгуел, крикнув: «Прыгай во славу короля!», так искусно кольнул его острием своей шпаги в ягодицы, что художник тотчас же прыгнул и, найдя дверь никем не охраняемой, скрылся в одно мгновенье, радуясь, несомненно, что так легко уплатил свою долю по счету.
Было уже около двух часов ночи, и мы, расплатившись, вышли на улицу. Художник улепетнул, не попрощавшись. Билли Четтера, лишившегося способности говорить и держаться на ногах, отправили в бани, а Бентер и я проводили Брэгуела в кофейню «Молль Кинг», где он надавал пинков полудюжине голодных шлюх, после чего мы оставили его заснувшим на скамье, а сами направились к Чаринг-Кросс, неподалеку откуда жили мы оба.
Природная холодность моего спутника уступила действию вина, и он удостоил меня дорогой многих комплиментов и изъяснений в дружбе, на которые я давал приличествующие случаю ответы и выразил удовольствие, что своим поведением изгладил неблагоприятное впечатление, какое произвел на него вначале. Он был удивлен и попросил меня объясниться, после чего я упомянул о том, что подслушал в кофейне, где он говорил обо мне Уэгтейлу. Он расхохотался и принес искренние извинения за допущенную вольность, заверив меня, что моя внешность весьма расположила его в мою пользу и что его замечание было вызвано желанием подшутить над торжественным тоном доктора. Я был очень обрадован, что это недоразумение разъяснилось, и немало польщен добрым мнением обо мне сего остроумца, который на прощание пожал мне руку и обещал встретиться со мной на следующий день за общим столом.