Меня охватило непреодолимое желание узнать об обстоятельствах его жизни, и всю ночь я провел без сна, волнуемый догадками о его судьбе, которую я решил узнать, если представится удобный случай. На следующее утро, когда мы завтракали, прибыли три мула в богатых чепраках с посланием от дона Родриго, приглашавшего нас, а также дона Антонио к себе в дом, находившийся на расстоянии десяти миль отсюда, в глубине страны. Я был обрадован этим приглашением, мы сели на мулов, которых он нам предоставил, и приехали к нему до полудня. Здесь мы были превосходно приняты этим великодушным джентльменом, который по-прежнему обращал на меня особое внимание, а после обеда презентовал мне кольцо с прекрасным аметистом — изделие этой страны, — и сказал, что некогда судьба благословила его сыном и тот, останься он в живых, был бы моим ровесником. При этих словах, произнесенных с глубоким вздохом, у меня неистово забилось сердце; в голове помутилось от роя неясных мыслей, которые я тщетно пытался привести в порядок.
Эту растерянность заметил дядя, хлопнул меня по плечу и окликнул:
— Что с тобой? Ты спишь, Рори?
Не успел я ответить, как дон Родриго с загоревшимся взором и необычайным оживлением спросил:
— Простите, капитан, как зовут этого молодого джентльмена?
— Его зовут Родрик Рэндом, — сказал мой дядя.
— Силы небесные! — вздрогнув, вскричал джентльмен — А как звали его мать?
— Его мать была урожденная Шарлотт Баулинг, — с удивлением отвечал капитан.
— О милосердное небо! — воскликнул дон Родриго, вскакивая из-за стола и заключая меня в свои объятия. — Сын мой! Сын мой! Неужели я вновь обрел тебя? Неужели тебя держу я в своих объятиях, тебя, которого я потерял и давно уже отчаялся увидеть?
Он прижал меня к своей груди и громко зарыдал от счастья. Сыновние чувства переполняли мое сердце, слезы мои ручьями хлынули ему на грудь. Он долго не мог говорить, задыхаясь от волнения. Наконец у него вырвались такие слова: