— Salve te, pueri, ingredimini[5].
Я порадовался, услыхав латинскую речь хозяина, так как возымел надежду выиграть в его глазах благодаря моему знанию этого языка; без промедления я ответил:
— Dissolve frigus ligna super foco — large reponens[6].
Едва я выговорил эти слова, как старый джентльмен подбежал ко мне и потряс мне руку восклицая:
— Fill mi dilectissimi! Unde venis? A superis, ni fallor![7]
Коротко говоря, убедившись, что мы оба начитаны в классиках, он прямо-таки не знал, как выразить свое уважение и приказал своей дочери, миловидной, румяной девице, единственной его служанке, принести нам бутылку его quadrimum[8], цитируя при этом Горация: «Deprome quadrimum Sabina, o Taliarche, merum diota»[9]. Этот quadrimum оказался превосходным домашним элем; по его словам, он всегда держит амфору четырехлетнего эля прозапас для себя и своих друзей. Во время этого разговора, уснащенного латинскими словечками, мы узнали, что этот добряк был школьным учителем, вынужденным из-за ничтожного жалованья держать для проезжающих напитки и таким образом ухитрявшимся сводить концы с концами.
— Ныне я самый счастливый старик во владениях его величества. Жена моя, упокой господи ее душу, пребывает на небесах. Дочь выходит замуж на будущей неделе. Но вот две самых главных утехи моей жизни (он указал на бутылку и на большой том Горация, лежащий на столе), я стар, это правда, но что за беда? Тем больше у меня причин радоваться оставшимся крохам жизни, как советует мой друг Флакк:[10] «Tu ne quaesieris (scire nefas) quern mihi, quem tibi finem di dederint. Carpe diem quam minimum credula postero»[11].
Он с любопытством начал расспрашивать о наших делах, а мы не постеснялись ознакомить его с нашим положением, узнав о котором, он не поскупился на советы, как должно жить, и сообщил нам, что ему ведомы человеческие плутни. Тем временем он приказал своей дочери зажарить к ужину птицу, ибо он решил угостить сегодня своих друзей, permittens divis caetera[12]. Пока нам готовили угощение, наш хозяин рассказывал о событиях своей жизни, но, поскольку они ничем не примечательны, я их опускаю. Когда мы всласть поели и роспили несколько бутылок его quadrimum, я попросил разрешения лечь спать после того, как он уведомил нас, что на следующий день к полудню мы догоним фургон, а места в нем хватит еще на шестерых, так как едут в нем только четверо пассажиров. Перед сном мы потолковали с моим приятелем о добром нраве нашего хозяина, и Стрэп, преисполнившись верой в его доброту, с уверенностью решил, что нам ничего не придется платить за стол и помещение.
— Вы заметили, что он питает к нам особое расположение? Он даже угостил нас чудесным ужином, таким ужином, какого уж, конечно, мы сами не заказали бы для себя.
Отчасти я разделял мнение Стрэпа, но почерпнутый мной жизненный опыт заставил меня отложить решение этого вопроса до утра; утром же, проснувшись рано, мы позавтракали с нашим хозяином и его дочерью приготовленным на скорую руку пудингом и элем и осведомились, сколько должны заплатить.