Стрэп извлекает мораль. — Предлагает мне свой кошелек — Мы уведомляем нашего хозяина о моем злоключении — Он раскрывает тайну — Я представляюсь Кринджеру — Он рекомендует меня и переправляет к мистеру Стэйтэпу — Знакомлюсь с таким же, как я, уповающим на Кринджера, который разъясняет, кто таков Кринджер и кто Стэйтэп — И поучает меня, как надлежит себя вести в военно-морском ведомстве и в Палате хирургов
{26}
— Стрэп находит работу
По дороге домой, после глубокого нашего молчания, Стрэп вдруг с горестным стоном воскликнул, что мы рисковали и провалились. На это замечание я ничего не ответил, и он продолжал.
— Помоги нам Господь отсюда выбраться! Не прошло еще сорока восьми часов, как мы в Лондоне, а с нами уже случилось сорок восемь тысяч несчастий. Над нами издевались, нас оскорбляли, с нами дрались, на нас выливали мочу, и в конце концов у нас отняли наши деньги. Мне кажется, скоро с нас сдерут и кожу! Что до денег, так этим мы обязаны своей глупости Соломон говорит: толки дурака в ступе, а он все не станет умным. Ах! Помоги нам боже, унция благоразумия стоит фунта золота!
Не время было будоражить мои чувства, раз я и так был взбешен проигрышем и пылал негодованием против него за то, что он отказался дать мне немного денег, чтобы я попытался отыграться. Поэтому я повернулся к нему с грозной миной и спросил, кого он считает дураком. Непривычный к такому моему выражению лица, ой остановился, как вкопанный, и уставился на меня, затем смущенно пробормотал:
— Дураком? Я никого не считаю дураком кроме самого себя. Из нас двух я больший дурак, потому что огорчаюсь чужой бедой, но nemo omnibus horis sapit[19]. Вот и все, вот и все…
Воцарилось молчание, и оно длилось, пока мы не достигли нашего дома, где я бросился на кровать в муках отчаяния, решив погибнуть скорее, чем обратиться за помощью к моему сотоварищу либо к кому другому. Но Стрэп, который знал мой нрав и чье сердце исходило кровью от моих страданий, помешкав, подошел к моей кровати, вложил в мою руку кожаный кошелек и, разразившись слезами, воскликнул.
— Я знаю, о чем вы думаете! Но что мне до ваших мыслей! Вот все, что у меня есть, возьмите! Я, может быть, достану еще, прежде чем мы эти деньги истратим. Если не удастся, я буду просить милостыню ради вас, красть для вас, пойду с вами на конец света, буду голодать вместе с вами. Я хоть и сын бедного сапожника, но не подлец.
Я был столь растроган благородными чувствами бедняги, что не удержался и тоже заплакал: так мы вместе плакали в течение некоторого времени. Заглянув в кошелек, я нашел там две полугинеи и полукрону, которые вернул ему, присовокупив, что он знает лучше меня, как ими распорядиться. Но он наотрез отказался принять деньги, заявив, что куда более правильно и разумно, чтобы он зависел от меня, — ибо я джентльмен, — чем ему надзирать за мною.