— Глаз со штирборта открыт, но его почти заело, а фалы нижней челюсти уже лопнули.
— Вот педняга! — воскликнул Морган. — Ему, значит, так плохо, что хуже нельзя. А ты шупал ему пульс?
— Чего? — спросил тот.
Тогда валлиец мягко и настойчиво приказал старому матросу бежать к товарищу и не допускать, чтобы тот умер, пока он сам не придет с лекарством.
— И тогда, — прибавил он, — тепе посчастливится нечто узреть.
Славный парень с простодушной доверчивостью побежал к больному, но не прошло и минуты, как он вернулся с горестным лицом и сообщил, что его товарищ спустил флаг. Услыхав это, Морган воскликнул:
— Помилуй пог мою душу! Почему ты не удержал его до моего прихода?
— Удержал? Куда там! — ответил тот. — Я окликал его несколько раз, но он зашел слишком далеко и враг уже вел бой на шканцах. Вот он меня и не послушал.
— Так, так… — сказал помощник. — Все мы должны помереть. Ну, ступай, опорванец. Смотри, пусть это тепе послужит примером и предостерешением, и покайся в своих грехах. С такими словами он вытолкнул матроса из каюты.
Пока он занимал нас рассуждениями, приличествующими этому событию, мы услышали дудку боцмана, созывающего на обед, и немедленно наш юнга бросился к шкафчику, откуда достал большое деревянное блюдо, а через несколько минут вернулся, неся его доверху наполненное вареным горохом и крича по дороге: «Обожгу!» Тотчас же была разостлана скатерть — вернее, кусок старого паруса, — и появились три тарелки, в которых я с трудом распознал по цвету металлические, и столько же ложек из того же материала; у двух из них были почти отломаны ручки, а третья пострадала с другого конца.