Море вздымалось валами вышиной с гору, на вершине которой наш корабль висел иногда так, словно собирался вот-вот низринуться в самую бездну! По временам мы погружались между двух валов, встававших по обе стороны от нас выше топ-мачты и угрожавших сомкнуться и в один момент нас сокрушить.
Из всего нашего флота, состоявшего из ста пятидесяти судов, может быть, дюжина была видна, но и они шли без парусов по воле бури Мачта одного из них подломилась и со страшным грохотом рухнула за борт. Судьба нашего судна казалась не более утешительной; офицеры и матросы метались, как безумные, орали во все горло, не ведая, что они должны делать в первую очередь. Некоторые взбирались на реи, пытаясь отдать паруса, разодранные на тысячи кусков, хлопавших на ветру; другие старались убрать те из парусов, какие еще сохранились в целости, в то время как мачты, при броске корабля, гнулись и дрожали, как ветви, угрожая разлететься на бесчисленные щепки
В то время как я взирал на это с изумлением и ужасом, один из главных брасов сломался, и от толчка двое матросов слетели с нока в море, где и погибли, а бедный Джек Рэтлин сброшен был на палубу и сломал ногу.
Морган и я кинулись к нему на помощь и увидели, что осколок берцовой кости от удара прорвал кожу. Поскольку этот перелом грозил опасными последствиями и требовалось вмешательство доктора, я спустился к нему в каюту сообщить ему о несчастном случае, а также взять все необходимые перевязочные средства, которые мы всегда держали наготове. Я вошел в каюту доктора и в мерцающем свете лампы разглядел его стоящим на коленях перед чем-то, напоминающим распятие; но на этом я не настаиваю, не желая показаться рабом молвы, которая толкала меня на такое заключение, утверждал, будто доктор Макшейн принадлежит к римско-католической церкви. Как бы там ни было, но он поднялся в смущении, вызванном, возможно, тем, что его благочестие было нарушено, и мгновенно убрал предмет, пробудивший мои подозрения.
Извинившись за свое вторжение, я ознакомил его с состоянием Рэтлина, но мне не удалось заставить его подняться на палубу, где тот лежал. Он поручил мне передать боцману его приказ отрядить людей для переноса Рэтлина в кубрик, а тем временем Томсон должен был приготовить все для перевязки. Когда я растолковал боцману требование доктора, тот изрыгнул страшное проклятие и заявил, что не может отпустить с палубы ни одного человека, ибо каждую минуту мачта грозит рухнуть за борт. Это известие не весьма меня успокоило, однако, поскольку мой приятель Рэтлин очень жаловался на боль, я с помощью Моргана перетащил его на нижнюю палубу, куда, наконец, после долгих просьб рискнул притти мистер Макшейн в сопровождении Томсона, принесшего ящик, полный перевязочных средств, и своего собственного слуги, тащившего целый набор превосходных инструментов.
Он осмотрел перелом и рану и по багровому цвету ноги заключил, что угрожает гангрена и надлежит незамедлительно ампутировать ногу. Это был страшный приговор для больного, который, подкрепившись щепоткой жевательного табаку, сказал со страдальческим видом:
— Как?! Другого средства нет, доктор? Я останусь обрубленным? Вы не можете ее сплеснить?
— Право же, доктор Макшейн, — вмешался первый помощник, — со всем моим уважением к вам и понимая, так сказать, различие между нами, и со всем почтением к вашим способностям и к превосходству и все такое прочее, но я должен сказать, что, на мой взгляд, нет нужды немедленно отрубать ногу этому бедняге.
— Господь да благословит вас, валлиец! — воскликнул Рэтлин. — Да будет вам во всех ваших делах ветер попутный! И дай вам господи в конце концов стать на якорь в небесной обители!
Макшейн, весьма раздраженный открытым несогласием помощника с его решением, ответил, что не обязан давать ему отчет в своих заключениях, и строгим тоном приказал ему пустить в ход турникет{47}. Увидя его, Джек, приподнявшись, закричал: