— Я немного понимаю, — тихо проговорил наконец Илья Мушкин и вышел из ряда.
Когда Мушкин вернулся из комендатуры, показалось, что его начинающая седеть голова совсем побелела, а прямые плечи сгорбились.
На следующий день на всех улицах и переулках будущего гетто был расклеен приказ о том, что «еврей Элиас Мушкин назначается комиссарским председателем юденрата» и что все его распоряжения должны немедленно выполняться.
Распоряжения, написанные на машинке, появлялись по 3—4 раза в день: регистрация освобожденных из тюрьмы, регистрация всего еврейского населения… Ежедневно по утрам все работоспособные мужчины и женщины обязаны отмечаться в юденрате (ул. Мясникова — вне района гетто), а оттуда колоннами в сопровождении немцев отправляться на работу. Все обязаны внести деньги на постройку стены вокруг гетто, все обязаны сдать ценные вещи — золото, серебро, драгоценности на уплату контрибуции… А главное — в течение 5 дней — до 25 июля все еврейское население должно перейти в район, отведенный для гетто.
Евреи стали выбираться из убежищ. Создавалась видимость «порядка», люди начали хлопотать, бегать, просить Мушкина о том, чтобы снизили контрибуционные взносы, чтобы помогли найти квартиру в районе гетто, чтобы отложили срок переселения… Целыми днями возле юденрата стояла толпа, здесь можно было встретить знакомых, узнать, кто остался в Минске, кому удалось эвакуироваться…
Здесь же тайно сколачивались группы пытавшихся бежать, перебраться через линию фронта. Отсюда пятнадцатилетний Фимка Прессман (впоследствии знаменитый подрывник немецких эшелонов) с группой сверстников ушел на восток, добрался до Смоленска, но вынужден был вернуться, так как ему не удалось пробиться через вражеское расположение. Здесь, возле юденрата, из уст в уста передавались самые «последние» известия о «действительном» положении на фронте. Источника этих сведений никто не знал, но ежедневно здесь можно было услышать «оперативную сводку», неизменно сообщавшую о крупных победах Красной Армии и о поражениях немцев, несмотря на то, что отступление Красной Армии тогда еще продолжалось. Но неблагоприятных «сводок» никто и слушать не хотел.
Группы возвращавшихся с принудительных работ на железной дороге буквально осаждались. С жадностью слушали их сообщения: столько-то эшелонов с ранеными ушло на запад, столько-то с «живым товаром» — на восток… Если количество «западных» было больше, это означало: «он» отступает… Если наоборот, то это опять-таки должно было означать, что «его» основательно бьют, что «он» вынужден подвозить все новые и новые резервы… Если, вернувшись с принудительных работ, люди рассказывали, что «их» немец сегодня особенно свирепствовал, это доказывало, что «они нервничают, так как у них дела не веселые»…
Сюда на площадь около юденрата стали поступать первые сведения о «лесных братьях», об их героических делах. Люди клялись, что своими глазами видели, как к хлебозаводу на Хлебной улице (в гетто) подъехала машина с солдатами в немецкой военной форме; они нагрузили полную машину хлеба, роздали всем находившимся здесь евреям по целому караваю, а уезжая, заявили на чистейшем русском языке: «Не падайте, братцы, духом, скоро будете свободны!» Каждая такая весть с молниеносной быстротой и в самых различных версиях распространялась не только в гетто, но и по всему городу и доходила, конечно, до гитлеровцев. В гетто были расклеены объявления: «Все, кто распространяет ложные слухи, особенно о положении немецких войск на фронте, будут переданы немецким властям». Так говорил юденрат, выполняя приказы полевой комендатуры, которой он был нужен, как передатчик и исполнитель бесконечного количества все новых и новых распоряжений, заказов, приказов, предупреждений…
Здесь же, возле помещения юденрата, впервые встречались старые знакомые, партийные товарищи, которые пристально вглядывались друг в друга и топотом спрашивали: что делать? Необходимость что-то сделать, невозможность сидеть сложа руки в то время, как вся страна поднялась на кровавую борьбу против фашистских поработителей, — чувствовал каждый действительно советский человек. Сталинский призыв, прозвучавший в день 3 июля, дошел и до гетто (впервые люди узнали о выступлении товарища Сталина от Исроэля Лапидуса — впоследствии командира партизанского отряда, — слушавшего до прихода в гетто радиопередачи из Москвы).
Советские люди стали изыскивать способы, как, находясь во вражеском тылу, присоединиться к всенародной борьбе. Были и такие коммунисты, которые пытались решить этот вопрос для себя лично: «я в гетто не останусь» — и уходили неизвестно куда.