— Ну, так за чем же дело стало, pereat[44] ему!
— Pereat! — закричала толпа с такими ужасными воплями, что стены ближних домов чуть не пошатнулись.
Профессор, сидя спокойно за своим письменным столиком, побледнел. «Уж не мне ли? — подумал он. — Нет, это, верно, моему ученому и бедному другу», — Silentium[45], бурши! — закричал другой голос, — Грех вам и стыд обижать невинного старика* — Что… что?..
— Притеснял ли он когда-нибудь кого? Выл ли он когда врагом студентов? Не трудился ли он всю жизнь для вас? А вы вместо благодарности хотите отплатить проклятием. Стыдно, ребята!
— Фиренгейм прав! — сказал кто-то.
— У старика хорошенькая дочь, — заметил другой.
— Виват! — закричали все. — Vivat! Vivatl Vivat! Crescat, floreat in aeternum![46] — Это, господин барон, тебе так не пройдет, — сказал сердито хриплый голос. — Я филистер. Со мной не угодно ли прогуляться в круглых шляпах?
— Хоть на пистолетах, — отвечал Фиренгейм.
— Ну, пожалуй, на пистолетах.
— Нет, — сказал кто-то из старейшин, — на шлегерах!.. Обиды кровной нет.