На другой день утром я вскарабкался по узенькой черной лестнице до квартиры Виктора. Я нашел его в маленькой комнате с одним окном, без занавески. Он лежал на бедной кровати и тяжело дышал. Сестра милосердия подавала ему лекарство. Бедный Виктор! Я не узнал его. Где прежняя буйная отвага? Глаза его ввалились и сделались мутны. Лицо было страшно бледно и искажено. Смерть веяла уж над ним и касалась его своими холодными крыльями. При моем появлении, что-то похожее на улыбку промелькнуло на его устах. Он меня узнал и судорожно пожал мне руку.
— Бедная сестра! — сказал он с усилием.
— Тебе кланяется брат твой Федор, — проговорил я горестно.
— Ты видел Беллу?
— Все хорошо по-прежнему. Все ждет тебя. Выздоравливай только скорее.
Больной перекрестился.
— Теперь все кончено, — прошептал он.
— Не извольте говорить: доктор запретил, — сказала сестра милосердия.
Он взглянул на нее с покорностью и снова пожал мне руку.
Долго, долго сидел я у изголовья его, и с каким-то мрачным любопытством глядел на тяжкую борьбу сильной природы с неумолимым недугом. Наконец мне стало страшно. Я убежал домой, прося, что, если с ним будет хуже, за мной бы тотчас прислали. Ночью меня разбудили. Я наскоро оделся и отправился к нему. На лестнице мне встретился священник с дарами, который уже выходил от умирающего.