— Ну и проси своего немца.
— Ваше высокоблагородие, что мне делать? Ну, просто застрелюсь.
— То-то, брат, потище теперь. А что взял? А?
— Федор Иваныч, так и быть, украду собачонку и принесу вам, простите только.
— Нет, брат, теперь другая история, теперь собачкой не отделаешься.
— Что ж прикажете?
— Послушай, Осип, — сказал более благосклонно городничий, — я тебя люблю, ты знаешь, мне жаль тебя.
Я бы и простил тебе, да теперь время такое, не могу, сам видишь, не могу: что станут в народе говорить?
Пример будет дурной, послабление. Нельзя, брат, право нельзя. Пеняй на себя, попался сам; не послушал приятеля — самому больно. Кажется, заплакал бы, а делать нечего: пример нужен. Не взыщи уж, любезный, теперь. Вот мои последние условия: пятьсот рублей мне, триста рублей архитектору, жене шаль в триста рублей, да и собачку.
— Как!.. — воскликнул Поченовский.