— К какой графине?
— Ну да, к графине. Что ты, глухой, что ли?
— Помилуйте, Дмитрий Петрович, как можно теперь… дайте-ка подумать, приготовиться, а то вдруг так-таки и идти. Да вот надо мне еще сшить пару хорошую: совсем, право, обносился. Сами посудите, нельзя же, в самом деле, так показаться: доверия не будет.
— Полно, братец, вздор городить! Большая надобность графине в твоем вицмундире. Ступай как есть.
— Извольте, извольте, Дмитрий Петрович, через недельку.
— Экой бестолковый какой! Говорят тебе, что сейчас.
— Ну, делать нечего, Дмитрий Петрович, хорошо, извольте, завтрашний день.
— Фу ты, братец! Говорят тебе, что графиня сию минуту дожидается ответа; согласен — ступай за мной, не согласен, так убирайся куда хочешь, а я доложу графине. Понимаешь? Ясно, что ли? А уж тогда пеняй на себя. Такого случая не встретится уже ни для тебя, ни для твоей дочери. Ну, едем!..
С этими словами Дмитрий Петрович почти насильно вывел Ивана Афанасьевича в переднюю, приказал надеть на него шинель и калоши и посадил на свои дрожки.
Дмитрий Петрович, как человек светский, держал собственную лошадь.