Щетинин покачал немного головой.
— Не советовал бы я тебе…
— Ты отказываешься? — прервал Леонин полуобиженным тоном.
— О, нет! представить могу я тебя кому хочешь; во-первых, всем моим кузинам. Надобно тебе сказать, что в Петербурге у меня кузин целая пропасть: княгиня Галинская, княгиня Красносельская, графиня Воротынская…
— Графиня!.. — закричал Леонин, и весь жар молодости отразился на его щеках. — Ты повезешь меня к ней — она примет меня? Я буду ее видеть? Я буду говорить с ней?
Щетинин улыбнулся. Оба начали курить, и оба задумались.
О чем могли они думать, молодые люди, — нетрудно отгадать. Когда молодой человек курит и думает, то верно положить можно, что в тумане беглых помышлений его мелькают и блещут кудри шелковые, глаза томные, ножки сильфидины — все прелести, все очарования.
Графиня во всем блеске своей красоты являлась Леонину, прекрасная и лучезарная, и как будто манила его за собой в раззолоченные чертоги петербургских вельмож. Леонин мысленно горделиво любовался ею…
О чем же думал Щетинин? Нам, которые нескромно подняли кончик завесы тайны его, догадаться нетрудно.
Он видел перед собой белое платьице, волосы, приглаженные за ушами, черный передник, пальчик немного в чернилах, взор потупленный и стыдливый, девочку в пятнадцать лет, в той поре, когда она уже не дитя и еще не женщина, в той поре, когда ей надобно еще учиться, а уже хочется на бал.