Губернский чиновник был человек надменный и весьма горячий. Узнав от Шрейна странную месть городничего, он до того стал кричать, что немец сам пугался.
- Я, - кричал он, - покажу ему, что значит шутить со мной! Да это мошенничество, разбой! Помилуйте...
грабеж, настоящий грабеж! Он меня еще не знает.
Я упеку его туда, куда ворон костей не заносил. Под суд нынче же отдам. Я его уничтожу. Лоб ему, мошеннику, забрею. Его мало в Сибирь, на каторгу его сошлю.
Уж будет он меня помнить. Что ж он, в самом деле, думает, что он барин здесь. Я уж выбью из него спесь, я уж с ним разделаюсь, я уж его...
Шрейну при таком страшном гневе стало жаль городничего. Как ни говори, человек хороший, с семейством, Неужели идти ему в каторгу из-за собачонки.
Добрый немец вздумал было уже просить за неге пощады.
- Нет! - кричал чиновник. - Уж теперь он в моих руках, уж не уйдет теперь, не вырвется, голубчик. Теперь, брат, поздно. Я давно до него добираюсь. Что ои думает, что я не знаю, где сумма на пожарную команду а? А с каждой лавки что он берет - а? По красненькой - а? По беленькой? А откупщик-то один - а?
Что дает - а? А там обеды давать - а? Ужины, гостей угощать казенными деньгами - а? Вот посмотрим, как он теперь заживет! Послушайте, продолжал он грозно, обращаясь к секретарю, - сейчас же послать строжайшее предписание архитектору, чтоб он бросил все дела и сейчас же отправился освидетельствовать театр.
Чтоб чрез два часа он представил мне рапорт; не то с вас взыщу слышите ли? А ты не жалей о негодяе, ему туда и дорога, - сказал он ласково Шрейну. - Ступай к детям, любезный. Спасибо тебе, что открыл мне неправое дело.