- Федор Иваныч, так и 6ыть# украду собачонку и принесу вам, простите только.
- - Нет, брат, теперь другая история, теперь собачкой не отделаешься.
- Что ж прикажете?
- Послушай, Осип, - сказал более благосклонно городничий, - я тебя люблю, ты знаешь, мне жаль тебя.
Я бы и простил тебе, да теперь время такое, не могу, сам видишь, не могу: что станут в народе говорить?
Пример будет дурной, послабление. Нельзя, брат, право нельзя. Пеняй на себя, попался сам; не послушал приятеля - самому больно. Кажется, заплакал бы, а делать нечего: пример нужен. Не взыщи уж, любезный, теперь. Вот мои последние условия: пятьсот рублей мне, триста рублей архитектору, жене шаль в триста рублей, да и собачку.
- Как!.. - воскликнул Поченовский.
- Да так. Право, не дорого. Другой бы содрал с вас втрое дороже, да уж ты мой характер знаешь: не, могу не уважить старого друга. Эй, брат, теперь-то послушайся меня, не то худо будет! Я говорю тебе как друг.
Принесешь деньги - сейчас же открою театр, не принесещь - так и всю ярмарку не будете играть, - пеняй на себя. Тысяча рублей теперь небольшие для вас деньги: в один вечер соберете. Послушайся приятельского совета, Осип, не теряй времени. Ступай за деньгами - сейчас же открою театр.
- Да как вам это можно сделать? - спросил Поченовский. - Ведь театр запечатан.