Приближались великие дни. Сладостное веяние свободы носилось над городами и темными селениями нашей родины. Созрело негодование, и в его бурном дыхании отогрелась нежная надежда, так долго таившаяся под равнодушным и беспощадным снегом.
Гриша пришел вечером к Пусторослеву. Видно было, что он хочет что-то сказать.
- Гриша, что ты? - спросил Пусторослев. Гриша помолчал. Покраснел.
Так покраснел, как никогда еще не видел у него Пусторослев. Сказал звенящим и решительным голосом:
- Наши завтра пойдут. И я пойду. - Пусторослев испугался.
- Гриша, куда ты пойдешь? Что за глупости! - досадливо крикнул он. - Что тебе там делать, такому маленькому? - Гришины глаза горели, и щеки багряно пылали.
- Пойду, - тихо, но решительно сказал он. Пусторослев понял, что не надо спорить.
- Гриша, - сказал он успокоительно, - утро вечера мудренее. Мы об этом лучше завтра поговорим с тобою, - а теперь не пора ли нам спатиньки?
Гриша стыдливо улыбнулся.
- Спатиньки придут сами, - сказал он, - а только какие спатиньки? Белые далеко, зеленым рано, серых не хочу, черных ты не пустишь, - какие же спатиньки! Разве только красные.