Аид. Неисчислимо население моего царства, — призови кого хочешь, возведи к себе, утешь себя, как пожелаешь.
Персефона. Я ли утешусь призраками и бледными тенями? На то ли мне величие богини?
Аид. И если хочешь, призови, кого хочешь, из Зевесова светлого мира, — к тебе придет всякий, чье имя скажет твой нежный и сладостный голос.
Персефона. Увы! Мрачною скорбью овеяно мое смутное сердце, — только мертвые, только мертвые приходят к нам из-под милого Зевесова полога, — с золотых полей, взлелеянных моею тоскующею матерью.
Змея. Низойдет и Он.
Персефона. И если Он нисходит, желанный, нисходит он без Гиметского сладкого меда, — только воск — его белые руки, и в померкших очах его скорбь.
Змея. Выпью свет очей.
Аид. К нам приходят все — от нас же никто не найдет дороги.
Тихий Шелест Камышей. Восстанет, воскреснет.
Аид. Добром и злом взвешены и разделены человеческие деяния, добро и зло многие и разные строят дороги. Но все земные дороги приходят в нашу вечную область. Всякое сказывание жизни встречает свое окаменяющее нет и влечется им к берегам Леты. Всякий, кто в ответ первому искусителю сказал когда-то: «Да, хочу жить!» — кончает свой путь у того столба при входе в мои чертоги, на котором я начертал вечное слово: «Нет возврата».